Кровавый пуф или классика антинигилистической литературы от В.В. Крестовского

[Redbell 2,353]

 

Только недавно осилил отчет Ратча по Польскому восстанию в Северо-Западном крае в 1863-64. Из имеющейся художественной литературы по этим событиям: 1) Колосья под серпом твоим (В. Короткевич); 2) Кровавый пуф
(В. Крестовского)

Первая книга-"Панургово стадо" (там дилогия) немного наскучила своими карикатурными персонажами и аллегориями: Барон Икс фон Саксен или Славнобубенская губерния, автор не хотел конечно оскорблять властей Казани, но благодаря отчету я отлично нахожу события  и исторических личностей в романе. Как антинигилистическая литература, среднее. Видно что автор дал волю мысли, что российские либералы-это ходячие анекдоты чем борцы за права народа, одновременно посмеявшись над потугами одного представителя столичной богемы из таких вот нигилистов-Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , тонко, особенно отрывок про коммуну. Еще забавляет как российская пропаганда отмывает свои грешки в виде расстрела крестьян в Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. :все это происки неведанной силы, что готовит тайную революцию. Везде  заговор поляков, который опоясал всю Россию, но почему-то никто ничего не делает. Главный герой, Хвалынцев Константин Семенович-столбцовый дворянин из Славнобубенска (если, что это Казань), пытается быть живым человеком, но виднеется что из этого наивного студента делают хорошую креатуру на одного из главных антагонистов. Мне кажется не зря писатель имеет косвенное, но все такие кое-какое отношение к одной из самых удивительных личностей данного восстания. Василий Свитка-извини, интригу уже сломали благодаря Ратчу, но здесь ты тоже карикатура на реального персонажа, по крайней мере сложно представить себе такого интригана и агента польской справы который везде успевает побыть, как компьютерный персонаж: всюду он наводит справки, готовит почву для мятежа, умеет не только быть студентом, но и просто обывателем-х***ом, как из фамилии видно. 

Когда закончу второй том, более подробно закончу общее впечатление

[SergRileev 0]

<вырезано>

[Redbell 2,353]

А вот и вторая книга "Две силы": в первой книге события закончились на Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , обстоятельство и причины, которых, сам автор и комиссия не дала ответа. Одно было ясно, наибольший вред ощутили участники подпольных кружков в империи: множество арестов нигилистов за участие в этих самых кружках, попавшиеся охранке прокламации, осознание, что Герцен не слабо так влияет на умы молодежи в том числе и студенчества, которое в тесной связи переплелось с польским землячеством (в реале так всех католиков из земель бывшей Речи Посполитой называли). Хвалынцев Константин попал под влияние Питербургского отделения "Земля и воля" и становиться агентом для участия в Варшавских событиях, дав клятву охмурившей его графине Цезарине Маржецкой (польская креатура на службе у Ржонда Народового), понятно, что он девственник который попался в руки умелый дамы, взявшей его на слабо: "Поляки умеют драться, а вы русские только трепаться! Покажи мне дело и следуй приказу, ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ!" Еще ироничный фраза про ее знамя, которая она шьет для патриотов Польши: Ты возьмешь мое знамя?

По итогу в поезде до Варшавы, встречает еще Свитку, вовремя слинявшего от охранки искавших поджигателей, и начинается выяснение кто-куда собрался и как оно будет. Свитка уговаривает Хвалынцеву съездить с ним в Литву (по карте это территория Западной Беларуси вместе с Вильнюсом).  Доехав до Гродненской области (там было два эпизода из села Червлены и самого Гродно), Хвалынцев начинает прозревать, что тут есть расхождение со словами Свитки, Комитета. Мол, весь край пропольский и здесь все ненавидят российскую власть и от нее только тирания над всеми слоями в краю: тут у нас деловитые и хитрые евреи на побегушках у панов, помогающие стрич холопов; ополяченное дворянство, которое играет в средневековых рыцарей в своих соломенных палацах (нытье Хвалынцева, про то что все их убранство и дома напоминают ему цыганские таборы выглядит ржачно, где ты в Беларуси такие поместья у шляхты видел?); Ксензы-собирают католиков в храм и начинают петь "Боже, цось Польскен", чтобы устроить патриотичный экстаз для поднятия масс на борьбу с м****ем. Потом эти заряженные толпы устраивают народные манифестации и братаются в едином порыве с целью собрать все сословия под одну "Польскую працу". Там еще устраивают гонения на православных попов, шутливо казнят на охоте, путем "атаки горохом", я так понял холостыми выстрелами чтобы напугать. А еще Хвалынцев в Гродно получил порцию троллинга от местного лакея, который его за проживание в гостинец троллил общаясь только на польском и показывал, что Москаля тут не любят, особенно за эпизод с камнем в окно.

Я это сюда внесу:

Рахунек (Счет за проживание)

За выпис двоих паспорты — 40 гроши

За нумеру дви сутку — 3 рубля

Самоварек еден — 40 гроши

Дви свицы — 2 злоты 10 гроши

Дви постелю з билизней — 1 рубель

Дви порции дрова — 3 злоты 10 гроши

Шкло выбите и друге шкло — 1 рубель

Огулем — 6 рубли гроши 50

 

— Да это разбой! — невольно вскричал Хвалынцев, дойдя до итога. — Шесть рублей за скверную комнату! за клоповник!.. И наконец, с какой же стати мне еще и за стекла платить?

— А кто ж бым мусял заплациць?! Може пан мнема собе, иж-то я повинен плациц? то пршепрашам: естем не коштовны, не пенензы чловек!

— Это вы что же, со всех так дерете? Или только с меня за то, что я "м***ль"? — с раздражительно-злобной усмешкой спросил Хвалынцев.

— Тэго невем, муй пане! алеж таки есть рахунек, — развел руками лакей.

— Позови мне хозяина! — додумался Константин Семенович.

— Его нема в дому, муй пане! — доложил нумерной.

— Ну, так конторщика там, что ли!

— Так само, муй пане.

— Что такое?!

— Так само, муй пане.

— Да что такое "так само", черт возьми?!. Тоже дома нету, что ли?

— Так само, муй пане.

— Тьфу, ты черт, — досадливо плюнул Хвалынцев. — Наладил себе "так само"… Ну, уж народец, нечего сказать!.. Да на вашего брата не «москевский», а разве татарский бы «ржонд» только впору!.. Ах, вы анафемы эдакие!

— Не разумем, по пан крж и чи… Ниц не розумем!

— Ну, если нет и конторщика, так есть же кто-нибудь, наконец? — спросил Константин.

— Нема никого, муй пане.

— Да ведь "рахунек"-то этот писал же кто-нибудь?

— Так есть, муй пане.

— Ну, так кто же писал его?

— Чловек, муй пане.

— Так позови же ты мне этого "чловека".

— Так само ж, муй пане.

— Что такое опять "так само"?!

— Пршедставьям пану, иж так само.

— Фу, ты, Господи!.. Да с ними, наконец, каменное терпение, и то лопнет!.. Я тебя спрашиваю: что такое "так само"?.. Тоже дома нету, что ли?!

 

— Так есть, муй пане.

— Врешь, каналья! — крикнул выведенный из себя Хвалынцев, стукнув кулаком по столу.

Лакей тотчас же принял позу «гонорову», исполненную великого собственного достоинства.

— Прошен' пана не уронгацьсен' бо естем шляхциц родовиты од потопу! пршинаймней бедны, алеж родовиты, правздзивы шляхциц! — Так само як и пан, и може й еще венцей од пана! Алеж бедны и тыле для тэго на служебн и цкем урождованью! 

— Позвать мне того, кто писал! — еще настойчивее крикнул Хвалынцев.

— Мам гонор доложиц пану, же нема в дому! — вразумительно ответил с поклоном лакей.

— Кто же есть, наконец?

— Естем сам до услуги панськой! — снова поклонился нумерной.

— Так это ты писал, значит?

— Я-а?! — гордо отклонился он назад, все тем же благородно-польским жестом указывая себе на грудь. — Пршепрашам пана, по москевьску не имем ни мувиц, а-ни ч и тац, а-ни п и сац: естем кревны поляк, муй пане!

[Redbell 2,353]

Кроме пособников возрождения Речи Посполитой, в основном "белой партии"-крупной шляхты, Отеля Ламбера и ксендзов, Хвалынцев еще заметил, что доносятся слушки о неких "красных" с их радикализмом в желании произвести революцию в Крае. Хвалынцев наткнулся на православных священников, особенно в Гродно, где нашел руины Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. ,  у сторожа узнал, что в Беларуси давно существует православие, но денег и поддержки оно не получает. Касцел полностью живет на поддержке шляхты, а православные храмы сугубо "холопская вера". (перевирает, с учетом Полоцкого собора 1839, когда упразднили униатов, которых здесь особенно католики не переносили и считали такими же схизматиками). Странно звучит после присоединения кучи храмов и священников, что на них плевать Петербургу.

После троллинга от лакей, который кончился тем что Хвалынцев собрался кинуть стул в лакея, появился подвыпивший Свитка. Он сбавил пар у коллеги, разобрался с лакеем и решил вместе с ним побухать и обсудить как тут дела в Литве. Хвалынцев сразу сказал, что ему "Общее дело" в печенках сидит, и в Петербурге или Казани вся эта байда хорошо звучит, пока не приедешь в Литву и Польшу и тебя помоями не закидают "заряженные поляки".

1) Пан Котырло из Червлян, показал ему литвинское гостеприимство: закормил, напоил старками и примерно показал, что шляхта здесь только и мечтает м****ей прогнать и устроить вторую Речь Посполитую со всеми прелестями шляхетской республики. Еще крестьян дурачит и пытается их сделать своими арендаторами вместо освобождения по февральскому Манифесту 1861 (события в Гродно происходят осенью 1861), а когда холопы поняли что их собираются одурачить натравил на них казаков, ловко дурача местную администрацию Москалей. 

2)В Гродно твориться форменные ужас для Хвалынцева и других "Москалей": на них плюют, не обслуживают не как надо, ополяченное население тоже косо на них смотрит и везде говорит, что Москали только зло причиняют "патриотам ойчизны", а еще попы, агенты Империи и тоже их травят.

3) Православные здесь забиты и живут в осаде, зная что им никто не поможет, а все чиновники и полицейские-это католики, которые своих поддерживают. 

4)Хвалынцев встретил знакомого врача по фамилии-Холодец (сказал, что х****л и знакомый его друзей из Казани), который сказал, что надо правильно рявкнуть и эти поляки сразу станут "нормально обслуживать", и немного пересказал ему про замут, что в этом Крае патриоты Польши хорошо окопались и выбивать их будет невозможно без власти государства. Еще немного поведал про белых и красных.

5) Хвалынцев вспылил на лакея увидев, что его пальто в котором он гулял по Гродно, когда Свитка исчез из номера, облили кислотой и теперь у него дырка на спине. СПАСИБО ДОБРЫМ ПОЛЯКАМ и их манифестациям в городе!

Свитка послушал, сказал что хотел увидеть реакцию Хвалынцева, чтобы предложить ему интересную альтернативу, видя его более прогрессивный взгляд на средневековое мракобесие "белых":

 

Действительно, Константин Семеныч, вы глубоко правы! — продолжал ментор. — Великорусский ваш крестьянин и в сотую долю не имеет понятия о том, что вынес на своей несчастной спине от панских милостей наш литовский хлоп… Об этом, если писать, то писать целые томы, и то пером разве Виктора Гюго!.. Наша магнатерия, наше панство — все это гниль и мерзость, которую надо с корнем вырвать. Я вас, знакомя с Литвой, нарочно повез к моему добродею пану Котырло, чтобы вы сами пригляделись ко всей этой белой сволочи. Я заранее был почти уверен, я знал, какого рода впечатления должны вы унести из такой панской трущобы, и — как видите — я не ошибся. У меня ведь в этом своя цель была, добрейший мой Константин Семенович!.. Все эти нумерные лакеи, кондитеры, трактирщики, все это панская сволочь, такая же, как и паны, из той же самой панской дворни, и все это та же самая порча, гниль и зараза, которую точно так же прочь! свести на нет, и разом!..

Хвалынцев глядел на своего ментора все более и более недоумевающим взглядом.

— Позвольте! — перебил он. — Да не вы ли же сами говорили мне постоянно в их защиту, и уверяли, что это все прекраснейшие люди, сок и соль земли вашей? И что же!

— Да-с, говорил, говорил, почтеннейший Константин Семенович и уверял вас в этом, — беспрекословно согласился Свитка. — Я нарочно становился на панскую, на белую точку зрения, нарочно эдак мягонько противоречил вам, — продолжал он, — а ведь вы-то от этих противоречий, поди-ка, еще более мозгами сами в себе шевелили, еще более критический взгляд себе усваивали. Ну, признайтесь-ка, не так ли? Ну, говорите откровенно, по совести, прав я или не прав?

— М… может быть, — подумав, согласился Хвалынцев.

— Хе, хе, хе. Вот то-то же и есть, голубчик вы мой!.. В этом-то и штука-с — постучал пальцем об стол Свитка. — Итак повторяю вам, все это панство, шляхетство, магнатерия — все это гнилые корни, которые надо скорее прочь и печку подтопить ими. Они теперь испугались царской воли, да и повторения галицийской резни тоже побаиваются и потому, во-первых, совсем сбились с панталыку, не знают как быть им теперь с хлопом: то они с ним братаются, заигрывают, визиты, вишь, делают, а то нагайками лупят да казаков наводят; а во-вторых, схватились за заговор и думают сыграть выгодную партийку в политическую революцию, в политическую, заметьте, а не в социальную. "Как Можно! Боже избави, мол, нас от такого смертного греха". Ну, и пусть себе тешатся пока еще не пришел час их!.. Одним словом, — продолжал Свитка, — эта шляхетная панская и наполовину ксендзовская Польша, это один лишь видимый, верхний слой; это навоз, который должен покрыть и удобрить нам почву. Он удобряет ее своими материальными средствами, которые должны стать нашими. Итак, это видимая Польша и видимая революция. Но есть еще Польша и революция другая, невидимая, тайная, подземная, о которой паны-то, может быть, едва ли и догадываются. Эта другая Польша есть литовско-польско-славяно-русская социально-демократическая и конечно, республиканская федерация, а революция эта подземная, то есть наша-то, не просто политическая, а политическо-социальная-с, революция "земли и воли". Наше дело может лопнуть: меня, может быть, повесят со временем во граде Гродно или Вильно, все это легко может случиться… Но попомните мое слово: не пройдет и десяти лет, как ваше русское и славянское общество, а может быть даже и ваше правительство, почувствуют, сознают всю животворность, всю великую будущность идеи всеславянского вольного союза, под гегемонией кого-нибудь старшаго — нас или вас. И это будет! Будет непременно, необходимо, неизбежно! Это естественный порядок вещей. Простая историческая логика событий и жизни незаметно приведет к этому. Россия с Польшей в данную минуту — это две борющиеся противоположные силы, но ни та, ни другая, без вольной всеславянской федерации, настоящей силы не составляют. Настоящая великая сила будет только во всеславянстве, потому что на западе, по соседству, под боком зреет другая сила, и буде не сплотимся в крепкий союз — она вас приготовит под немецким соусом и съест, скушает себе на здоровье, как скушала уже лужичан, поморян-поруссов да и нашу Познань на придачу. Вот попомните мое слово! И знаете ли, ей-Богу я не шучу, когда говорю, что даже ваше правительство скоро поймет это: оно только с республикой не помирится, а с демократическим принципом, судя по началу, пожалуй, охотно пойдет рука об руку. Но… одни только наши польские паны, шляхетство и магнатерия наша никогда не поймут этой простой штуки — и потому ее к черту!.. Вот попомните мое слово, говорю вам: меня, вероятно, повесят или расстреляют там, что ли (это ведь у них как-то там одно благороднее другого почитается), но это все равно; а вот идея-то наша — это, сударь мой, живучая идея, и она одолевает! Да это, впрочем, первоначально-то еще идея чехов да ваших московских славянофилов, а мы только социально-республиканскую подкладку дополнили к ней, не более. Вне славянства несть спасения, — заключил Свитка, — ни нам, ни вам. Так вы это и знайте.

 

И он залпом выпил третий стакан шампанского.

 

Хвалынцев с каким-то странным, смешанным чувством удивления, недоверия и анализа глядел теперь на своего ментора. Пред ним вдруг раскрывался теперь совсем другой, совсем новый человек, о присутствии которого, и вдобавок о таком страстном присутствии, в этом скромном, тихоньком Василии Свитке он и не подозревал до сей минуты. И, странное дело! Хвалынцев невольно должен был сознаться себе, что в некоторых идеях и как-то пророчески вдохновенных речах этого нового, совсем нового человека было много такого, что казалось ему в высшей степени симпатичным, чем-то таким, за что можно было бы, пожалуй, пойти и рискнуть своей головой, если бы только не эта проклятая, племенная вражда и злоба.

 

— Вы говорите об экзекуциях да об обезземеливании, — продолжал меж тем Свитка. — Это ничего. Пусть белая сволочь потешается. На свою же ведь голову. Поверьте. Мы этому не должны препятствовать, потому что земля вместе с волей все равно будет же таки принадлежать сполна всем свободным земледельцам, кто бы они ни были. Пускай их тешатся, говорю вам, пока еще не пришел роковой час их!.. Пускай! пускай все так и будет!.. А он придет, этот час… мы, подземные, мы приведем его на их голову и… и тогда… — Свитка поднялся с места. Ноздри его расширились, глаза горели, и во всем этом вдруг преобразившемся человеке засияло, как молния из черной тучи, что-то грозное, энергически-мощное, фанатически-вдохновенное. — И тогда, — говорил он, твердо опершись кулаком о стол, — наш святой мужицкий топор и честный рабочий нож не должны остановиться даже… даже и над колыбелью панского ребенка!

[Redbell 2,353]

Как видите, это цитата пригодится в дальнейшем раскрытия Василя Свитки, который у нас не Свитка и не Франтишек Пожондковский, а Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. в плебейской волчье шкуре. (отсылка на Мицкевича). По итогу Хвалынцева отказывается от его предложения "подземной революции", испугавшись таких резких методов для построения нового типа государства и они попрощались на ж/д станции до Варшавы, где встретили знакомого врача Холодца и после переглядывания Свитки и Холодца друг на другу, все разошлись по своим сторонам.

Варшава-это уже заключительная глава перед январем 1863 года. Здесь Хвалынцев устраивается на воинскую службу, но не идет в тайную ячейку заговорщиков, открестившись от них из-за гродненских передряг. Познакомившись с солдатскими буднями и так как он студент, то сразу в офицеры, а там и польские патриоты: "Москали на дают жить", опять собрания в касцелах целыми толпами для напевания "Свободной Польши", хождения с хоругвями, похороны "Патриота", киданье поляков на русских с целью их временных посадок, чтобы выглядеть еще большими патриотами и одновременно, автор пересказывает исторические события:

1)9 февраля 1862 приезд в Варшаву ксендза Феликса Фелинского для успокоения варшавских жителей, а также снижения давления властей на самих поляков, так как тайное правительство в виде Komitet Centralny Narodowy - достаточно собрал пожертвований со своих агентов  для подготовки общей борьбы. Закупали заграницей оружие, подготавливали офицеров для командования войск (в основном это офицеры польского происхождения в имперской армии, но были еще русские, украинцы, литвины и еще тех кого обучали в специальных школах, открытых за границей Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , который грезился выступить в роли диктатора всего этого восстания, надеясь повторить подвиг Гарибальди в Италии), в самой Варшаве устраивались тайные экзерциргаузы, в которые стекалась молодежь обучаться военному делу по уставу Мерославского, экземпляры которого в десятках тысяч были распространены по Польше и всему Северо-Западному краю;

2) 3 мая 1862 года- праздник в честь Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , Хвалынцев с жандармами участвуют в наблюдении за манифестациями в Косцеле, где видит знакомую картину в подготовке населения к очень важным события, а после того как начались аресты особо ретивых патриотов, он видит ее-Цезарину Маржецкую, узнав у нее что она сюда приехала погостить, помогает ей уйти от преследования и отпускает с надеждой что опять ее встретит. Да, влюбился парниша в блондинку, у которой уже есть сынишка с ссыльным мужем.  

По дороге от Косцела опять сталкивается со Свиткой, тот делает вид что они все такие же друзья, а Хвалынцев отстраняется от такого друга, вспоминая его гроднескую речь. Но Свитка ловко подметил, что Хвалынцев влюбился в Маржецкую, понимает как на него влиять и использует инфу о ней чтобы держать его в своих рукавицах. Хвалынцев цепляется за его связь с Маржецкой и обещает ждать от него инфы про нее. Свитка же приезжает в гости в к графине и просит ей оказать помощь комитету, чтобы Хвалынцева не дурака валял, а шел в офицерскую ячейку "Земли и Воли". Та нехотя согласилась, думаю: зачем им этот зеленый дурачок со сперматаксикозом? Но Свитка сказал, что видит в нем перспективного деятеля и оратора (вспоминая как Хвалынцев сумел собрать толпу в студенческих беспорядках 1861 года в Петербурге, тогда он его и решил завербовать),а иначе "великую жертву" для западной общественности.

Свитка прогревает Хвалынцева рассказами, что Маржецкая все спрашивает про него и когда-нибудь его позовет, так же называет ее адрес в Варшаве. А сам начинает все редко и редко приходить в гости к Хвалынцеву, уменьшая рассказываемую инфу про нее и про их планы. По итогу из-за долгого отсутствия Свитки, Хвалынцев бродит по Варшаве пытаясь найти Свитку, а тот его сам находит на улице (зная что у того шишка дымит по графине) стебет, что может уже пора в гости к женщине зайти? После, театр по наводке Свитки, встреча с графиней, и поход к ней в гости (те кто впервые влюблялся поймут эти строки, наполненные ощущение что девственник пошел в гости к девушке) там тот слышит колыбельную от Маржецкой, своему ребенку, которая его еще больше обнадеживает по поводу польского дела:

"Сыне Избавителю, Ты — замученный и распятый, воскрес из мертвых и царствуешь во славе, — воскреси из мертвых отчизну нашу!

"Матерь Божья, Ты, которую отцы наши "Царицей Польши и Литвы" называли — избави Польшу и Литву!

"Святый Станиславе, защитник Польши, молись за нас!

"Святый Казимир, защитник Литвы, молись за нас!

"Святый Иосиф, защитник Руси, молись за нас!

"Вси Святые, защитники Речи Посполитой нашей, молитесь за нас!

"От неволи московской, австрияцкой и прусской избави нас, Господи!

"Ради мученичества юношей литовских, палками забитых, в рудниках и в изгнании погибших, избави нас, Господи!

"Ради мученичества обывателей ошмянских, в храмах Твоих и в домах вырезанных избави нас, Господи!

"Ради мученичества воинов, в Кронштадте убиенных, избави нас, Господи!

"За раны, слезы и терпение всех узников, изгнанников и странников польских, избави их, Господи!

"Тебя молим и просим: услыши нас, Господи!

"О брани всеобщей за вольность народов просим мы, Господи!

"Об оружии и орлах народных наших просим мы, Господи!

"О гробе костям нашим на земле нашей просим мы, Господи!

"Господу помолимся!

"Господи Боже всемогущий! Сыны народа воинского возносят к Тебе руки безоружные и взывают к Тебе из чуждых стран: из глубины рудников сибирских, из степей Алжира, из снегов камчатских и из чужой земли французской, зане в отчизне нашей, Польше — поверь, о Господи! — не вольно есть взывать к Тебе. Старцы наши, жены и дети молятся тебе лишь втайне: мыслью и слезами…

"Боже Ягеллонов, Боже Собиесских, Боже Костюшков, умилосердися над нами и над отчизной нашей! Позволь нам вновь молиться Тебе обычаем предков, на поле битвы, с оружием в руках, пред алтарем, сложенным из литавр и пушек, под балдахином орлов и знамен наших! В отчизне же нашей дозволь молиться нам в храмах городов и весей наших. Amen! Amen! Amen!"

 

Давая такой ответ: Как же нам реформировать под себя этот край, где каждый младенец впитывает чуждую и враждебную нам культуру с молоком матери?» - размышляет бедный Хвалынцев (да дустом их, дустом)

[Redbell 2,353]

Встреча с самой графиней в тайном месте, ее очарование и обещание выполнить свою роль ради общего дела! А она его будет ждать...

Хвалынцев топает домой, радостный, что девушка ему пообещала, ночью наверно не спал. Утром пошел в нужный адрес, где встретил поручика Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (ну и имя выбрал, автор), которому он дает кусок бумаги с запиской от Петербуржского комитета и ловит упреки, за то что не явился сюда сразу по прибытию в Варшаву,  знакомиться куратором: Паляница-двинутый фанатик революции, обожатель Герцена, который не пропустит ни одного выпуска "Колокола", еще показал Хвалынцеву какие-то новшества в его конструкторских изысках виселиц и гильотины...(что б?????) Крестовский, задолбал, честно.

Поняв, что с такими друзьями он точно придет к успеху, Хвалынцев валит от него и обещает участвовать в собраниях Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , где обсуждались способы помочь польскому восстанию. 

Собрались всем сбором: Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , выдававший себя, смотря по обстоятельствам, то за поляка, то за малоросса, хотя в акценте его явно сказывалось никак не малорусское, а чисто польское происхождение. Еще карлан, который только тихо пил пиво и просто давал короткие фразы на обсуждение планов. Стеб надо прозвищем Łokietek, типо он был самым невысоким из всех. (здесь он карикатурный, но в реале был разработчиком планов военных действий и входил в круг красных).

Какие-то капитан Велерт и Нарцисс Кошкадамов (я даже не искал хто это, в сюжете от них ноль пользы), которые только срутся друг с другом и показывают, что там клуб по политическим срачам. 

Хвалынцев, который пришел всех стебать и просто занимается троллингом, пока Паляница пытается делать хоть что-то похожее на работу. Одновременно Хвалынцев начинает наезжать на Паляницу за его х***яцкое происхождение и что он работает на поляков, а тот приструнивает Хвалынцева и прерывает его троллинг, с намеками что тот должен тоже что-то делать. (Хвалынцев  стебал его чумацкие сапоги, которые он как реликвию держит в шкафу) А когда всем стало скучно, Паляница врубил торбан и дал песню:

"Мовчит море, мовчат горы,
Могилы сумуют,
А над дитьми казацькими
Москали пануют!"

 Я? Эге! С пит самого Пирятина! — похвалился поручик, заговорив вдруг малороссийским жаргоном. — Батьки уси пильтавськи та черныговськи!.. А ось мои боги! — указал он на портреты Сковороды и Шевченка.

Узнаем, что Паляница был в гостях у Герцена в Лондоне и вечер закругляется, тем что Хвалынцева не отпускает ощущение, что он точно попал! Все прощаются, идем дальше...

[Redbell 2,353]

Меж тем, пока Хвалынцев, поглощенный своею страстью к Цезарине, жил исключительно в мире своего внутреннего чувства, своей борьбы и страданий, события мира политического и жизни общественной шли своим чередом и близились к роковой и грозной развязке. Тайный комитет святой справы польской, готовясь к открытому восстанию с оружием в руках, спешил заручиться сочувствием европейской прессы. Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. не жалели денег на подкупы журналистов. Герцену не платили денег, но зато Герцен был поддет на самолюбие и куплен обманом: партия магнатов, через некоторых своих агентов, притворявшихся красными демократами, успела убедить его, что будто бы Центральный Комитет до такой степени преисполнен благоговения к его доктринам, что объявил своим принципом "право крестьян на землю" и "право всякого народа располагать своей судьбой".
Герцен всячески надеется убедить русские войска в Варшаве необходимости помочь польским деятелям. Начинавшееся словами: "Друзья и Братья!" всемерно старалось убедить русских офицеров, что поддерживать правительство им невозможно, "не совершив сознательно преступления или не унизившись до степени бессознательных палачей", что "время слепого повиновения миновало" и что "дисциплина не обязательна там, где она зовет на злодейство". — "Не верьте этой религии рабства (т. е. дисциплине)", восклицали издатели «Колокола»; "на ней основаны величайшие бедствия народов! Не подымать орудия против поляков заставляет вас совесть, уважение к правоте их дела, к достоинству человека и наконец уважение к нашему русскому земскому делу". Они "с чистой совестью, со страхом истины", советовали им "идти под суд, в арестантские роты, быть расстрелянными, быть поднятыми на штыки, но не подымать оружия против поляков"; они учили, каким образом следует организовать в полках тайные кружки с целью заговора и революции, как "делать пропаганду" между солдатами и уверяли, что ежели офицеры бросятся с русскими и польскими солдатами в Литву и Малороссию, то им откликнутся "Волга и Днепр, Дон и Урал"! 

 

Весь результат, какого успели добиться в этом отношении члены Центрального Комитета, заключался в том лишь, что несколько офицеров, между которыми на две трети были поляки, увлеклись их комитетской и Герценовской пропагандой и поплатились за это жестоко. Поручики: Иван Арнгольд, Василий Каплинский, Станислав Абрамович, подпоручик Петр Сливицкий, унтер-офицер Франц Ростковский и рядовой Леон Щур сделались жертвами этой пропаганды. Арнгольд, Сливицкий и Ростковский оказались виновными в распространении между своими подчиненными возмутительных сочинений и вредных идей, имевших целью колебать в них дух верности, и в возбуждении нижних чинов к явному неповиновению начальству и к открытому бунту. За эти преступления Арнгольд, Сливицкий и Ростковский, 16-го июня 1862 года, по конфирмации графа Лидерса, были расстреляны во рву Новогеоргиевской крепости, а остальные сосланы на каторгу или подвержены срочному заключению в казематах. Герцен по поводу их смерти разразился следующей иеремиадой:

"16-го июня 1862 г. совершилось великое преступление… Черный день этот будет памятен и вам, поляки, за которых умерли три русских мученика, и их товарищам, которым они завещали великий пример, и нам всем, которым они указали — не только, как это правительство, наделенное прогрессом, легко убивает, но как проснувшиеся к сознанию офицеры наши геройски умирают!"

[Redbell 2,353]

После  проведенной панихиды над казненными офицерами, происходит событие 15 июня 1862 г. - неудачное покушение неизвестного на бывшего наместника Царства Польского графа Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , описание смакуется что убийца еще потом зашел в цукерню покушать, а в Варшаве среди местных не было тех кто хотел помешать убийце.

Маркиз Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  улучив момент, стал реализовать свою власть в Царстве Польском и хотел утихомирить население со стороны российской администрации, уговаривая польских деятелей на автономию внутри самого Царства, но никак дальше других земель бывшей Речи Посполитой. Ненависть Варшавского ржонда была понятна: Велепольский хочет компромисса с "белыми" и так закончить революцию до начала открытого восстания. Некто из "красных" Игнатий Хмелевский вместе со своим знакомым портным нанял патриота, устроить покушение на Велепольского, из-за провала, исполнителя в лице Людвига Ярошинского ждала виселица. Самого Людвига Ярошинского, польское общество из крайних патриотичных чувств окрестило мучеником, погибшим за дело Польши. Пока весел его труп на виселицы обыватели молились над ним, а потом начали скупать вещи связанные с Ярошинским и использовали их как реликвии. Кто-то даже "наварился на этом гешефте", 28-го 1862 августа во всех варшавских костелах открыто была отправлена панихида, "за душу нового мученика свободы Людвига Ярошинского", как извещало о том объявление, которое заблаговременно в изобилии разбрасывалось на улицах.

Попытки урегулировать конфликт между элитами и российской администрации провалились:  Великий князь между прочим исчислял в этом воззвании все реформы, уже утвержденные Высочайшею властью, и удовлетворение действительных потребностей Края, как-то: учреждение Государственного Совета, организация университета и училищ, очиншевание крестьян, эмансипация евреев, учреждение выборных земских советов, преобразование администрации и проч.

 Первым ответом на воззвание великого князя со стороны не «красных», а самых «умеренных» и «белых» патриотов была дерзкая выходка, которая заключалась в том, что эти господа подали графу Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (неформальный лидер белой партии) адрес, где они гордо заявляли, что, как поляки, они тогда только станут с доверием подкреплять правительство, "когда это правительство будет нашим польским, когда, при свободных институциях, будут соединены все области, составляющие нашу отчизну", и в заключение удостоверяли, что они не умеют "делить любви к отечеству" и любят всю свою отчизну, "в тех пределах, которые начертаны ей Богом и завещаны народными преданиями".

Следствием этой выходки была высылка графа Замойского в Петербург, где ему и предложено выехать за границу. Но падение популярного Замойского, как сильного соперника непопулярного маркиза Велепольского, уже окончательно раздражило и озлобило против последнего все польское общество, которое в ослепленной злобе своей не понимало сокровенного смысла и истинного значения всех его действий и мероприятий… Не вполне еще понимали его в то время и русские. Между тем, события быстро шли вперед. Реформы Велепольского не удовлетворили никого. Умеренные решили, что надо возможно шире пользоваться даруемыми льготами, чтобы посредством их принести как можно более пользы польскому делу и как можно более вреда причинить России. Красные же шли напролом и, в конце концов, посредством террора, тиранически подчинили своей невидимой силе общественную волю. Против самого Велепольского было сделано еще два покушения. Подметные письма ежедневно грозили ему, но маркиз обезопасил себя тем, что на улицах показывался не иначе как в глухой железной карете, окруженной десятком жандармов, которые с грохотом и пылью во всю прыть эскортировали его во время проездов.

Подземная революционная организация не только не ослабела, но росла и крепла. В начале октября она дополнена учреждением "народного революционного союза", задача которого заключалась в прямом вооруженном восстании не против местной администрации, но против России, против русского Царя и русского народа, с целью восстановления Польши во всех тех ее пределах, которыми исторически она когда-либо владела. Во главе этого союза стоял, помимо "ржонда народоваго", еще "комитет народовы революцыйны", под председательством Мерославского, причем однако "ржонд народовы" оставался в полной своей силе. Интриги, происки, подкопы и козни между тем и другим учреждением не замедлили обнаружиться с первого же дня их существования. Подпольные газеты: «Рух», "Стражница" и другие, тотчас же опубликовали "Устав народного революционного союза", "Устав народного революционного комитета" и "Инструкции для уездных комитетов", а "Центральный Народный Комитет", или так называемый "ржонд народовы", в свою очередь опубликовал в тех же газетах свое постановление, в силу которого "каждый гражданин, любящий отчизну и желающий восстановить ее самостоятельность", должен был уплатить единовременно «надзвычайную» народную подать, основою которой служил капитал каждого из граждан, считая в полпроцента от ста с недвижимых имуществ и капиталов. Срок уплаты этой подати назначался к 10-му ноября 1862 года. В Польше находится весьма значительное число иностранных колонистов, ремесленников, фабрикантов и заводчиков, из которых очень и очень многие живут там, не принимая русского подданства. Все эти лица, а также большинство евреев и крестьян, уже много раз обираемые и до этого времени ксендзами и разными пройдохами, чувствуя всю тягость последней «надзвычайной» подати, отказались было платить ее. Тогда "ржонд народовый" пустил в дело поджоги. Города и села запылали по целому Краю; пожары охватили Литву, Беларусь, Украину, Волынь, Подолию, Познань и Галицию. Впоследствии раскрылось самым положительным образом, что первыми жертвами пламени делались исключительно неисправные плательщики "податка надзвычайнего", а от них уже огонь сам собою переходил и на жилища исправных и добрых «обывацелей». Но замечательно вот что: террористы до такой степени успели на все пылавшие края и области нагнать панический страх, что, несмотря на единоличные появления многих сборщиков, несмотря на явные их угрозы "спалить все дотла за отказ в платеже" — не было ни единого примера, чтобы хоть кто-нибудь из недовольных обывателей решился задержать и представить законным властям подобного сборщика! Огонь подействовал живо: обыватели, волей-неволей, спешили вносить требуемую подать.

[Redbell 2,353]

Стерпев поручика Паляницу, Хвалынцев ушел гулять по Варшаве в надежде увидеть Цезарину, но вместо встречи с ней в ее доме получил письмо от Свитки, где она ему ответил на его хождение возле ее  дома: Я знаю, что вы были у П. Но это только еще начало, не более. Я жду продолжения. Не домогайтесь видеть меня. Теперь я нигде и ни в какую пору не могу принять вас, ни видеться с вами. На это — верьте мне — есть свои, очень серьезные и вполне уважительные причины… Не обвиняйте меня за это! Не ходите тоже мимо моих окон: это до известной степени может меня компрометировать: вспомните, теперь время какое… Да и к вам вовсе не идет роль мечтательного испанца, в то время, когда у вас на руках такое серьезное дело. Займитесь лучше им поприлежнее и простите тон моего замечания, который однако же внушен мне чувством истинной к вам дружбы. Верьте одному: я все тот же добрый друг ваш и твердо помню мое слово. Сдержите ли ваше?.. Письмо это уничтожьте немедленно".

Нехотя уничтожив письмо и получив наставлений от Свитки, обратно в отдел Земли и Воли к поручику Палянице в сентябре 1862 года.... (ты уже свалить должен из Варшавы после Лидерса?!)

Кружок собрался подать адрес русских офицеров на имя Герцена, который я выше описывал в письмах Колокола о поддержки русскими польского дела после летней казни русских офицеров: Солдаты и офицеры устали быть палачами. Эта должность сделалась для войска ненавистною. Бить безоружных, преследовать молящихся по церквам, хватать прохожих на улицах, держать в осадном положении поляков за то, что любят Польшу — с каждым днем все больше и больше становится в глазах войска делом бесчеловечным и потому преступным. Проникнутое недоверием к начальству и отвращением от своей бесчеловечной службы, войско спрашивает себя: ради чего оно будет палачом польского народа и какая в том польза для народа русского!"

 

Хвалынцев начинает препираться с Паляницей на тему, что это все брехня, а казненные летом офицеры (Арнгольд, Сливицкий и Ростковский) просто поляки которых делают русскими ради западной публики (что кстати брехня, вот инфа по происхождению казненных, взята из книги "Герои 1863 года. За нашу и вашу свободу":

СЛИВИЦКИЙ, Петр Михайлович (1840—1862) — украинец, происходил из дворян Харьковской губернии, учился в Павловском кадетском корпусе, откуда выпущен в июне 1859 года под-поручиком в 4-й стрелковый батальон; активный участник революционной организации русских офицеров в Польше; казнен вместе с И. Н. Арнгольдтом 16 июня 1862 года;

 АРНГОЛЬДТ, Иван Николаевич (1841—1862) — уроженец Петербурга православный; отец — жандармский офицер из беспоместных дворян Курляндской губернии, латыш по национальности, мать — русская; воспитывался в Павловском кадетском корпусе, откуда выпущен в 4-й стрелковый батальон (1859); активный участник революционной организации русских офицеров в Польше; 16 июня 1862 года расстрелян по приговору военного суда за «распространение между нижними чинами крайне зловредных идей, имевших целью поколебать в них дух верности и повиновения законным властям» и другие «преступления»;

Ростковского не нашел , но из-за подписи  Лидерса в приговоре этим троим Потебня и пошел в него стрелять, поскольку Александр II выбрал их казнить вместо каторги) 

А сам список все равно будет враньем, его составят анонимно без указания имен офицеров, но с их подписями чтобы Герцен поверил в это сообщение (фамилии им пришлет их агент в штабе российских войск в Варшаве), подписи будет делать сам кружок, но у Хвалынцева уже все ушло на то чтобы послать с такими идеями Паляницу, его товарищей и всю конспирацию Колокола как набора бреда, где русские отдуваются за поляков которые на них плюют. А потом еще подделывать подписи если сам не хочу этого делать! Паляница настаивает что получится, если всех соберет и разом сделают, в том числе и Калиновского которого Хвалынцев знать не знал, а потом узнал что он еще и Василь Свитка-добавил Добровольский.
А жопа взгорела терпение Хвалынцева кончилось когда он узнал, что подписей будет от 300 до 400. Финита ля комедия, ДОСВИДОС! С вашими революциями в подвале!

Паляница -Подлец!.. Изменник! ТОБИ П***

 

[Redbell 2,353]

 Трибунал народовый

Название само за себя говорит, описание самого дома где проходит "трибунал" не будет... Скажу только, что эта организация стояла за деятельностью повстанческого террора, да-да, те самые жандармы Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (правда вешатели тут опосредованно связаны, поскольку были исполнителями приговоров на месте из числа повстанческого отряда, а не специализированным подразделением как кинжальщики). Состав: "цивилизованный" еврей-Штейнгребер; сын жандармского полковника и организатора вначале охраны для деятелей Ржонда Народового, а потом и жандармов кинжальщиков -Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (Крестовский, ты уже до этого нормально его имя и фамилию написал, сейчас тебя чего понесло опять его переделывать или это два человека в одном?); шестидесятилетний местный чиновник Владислав Крушинский (держит дом и следит за жандармами Ржонда),ксендз Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. .

Как-то в сентябре 1862 собрался трибунал: Штейнгребер, Трущинский, Крушинский, Свитка и ксендз Сикст (это прозвище Микfшевского). Эти пять человек изображали собою соединенное присутствие народного трибунала, на столе пред ними стояло цинковое распятие и у подножия креста был положен обнаженный кинжал. Эти два предмета изображали собою эмблему суда, и хотя подобные атрибуты, в сущности, были совершенно не нужны, так как могли бы представить собой только лишнюю улику или лишнее затруднение в том случае, если бы членам грозного трибунала, при лязге жандармской сабли за запертой дверью, пришлось ползком пробираться в форточки тайников, тем не менее атрибуты эти присутствовали на судейском столе, в силу распространенной между поляками страсти к мистическим, романтическим и страшным декорациям. В той же комнате на другом столе находились атрибуты иного рода, в виде бутылки с водкой, закуски и полудюжины «марцового» пива, чтобы побухать с полицейскими и спросить как в Москве?

Подбухивая на трибунале до его открытия и обсуждая как нам обустроить Россию? нанести больше вреда Империи чтобы бунт прошел удачно. Открывает трибунал Крушинский:

1) Обвиняемый еврей Шмуль Путкамер... Я все, это очень смишно Крестовский: не платил подать, еще доносил на бунтовщиков, крч еврейские дрязги с попытками защиты его Штейнгребером. Итог:смерть от ножа - Микашевский настоял.

2) Свитка отказался читать вслух: "По представлению председателя варшавского отдела русского общества "Земля и Воля", член означенного общества Константин Хвалынцев, принадлежащий к составу русских войск, за измену общему делу предается суду народного трибунала. Председатель, признавая его крайне опасным для целей и преуспеяния дальнейшей деятельности общества, покорнейше просит Центральный Комитет озаботиться, чтобы приговор высокочтимого трибунала был положен и приведен в исполнение в возможно скорейшем времени". (Паляница не скромничал). 

Свитка только расплакался и надеялся спасти ГГ от смерти - Его… Хвалынцева… Это я запутал его в дело… Я один виноват… Поверьте! Клянусь вам! Я хорошо знаю этого человека и знаю, что он человек честный. Вся вина его только в несходстве убеждений с Паляницей. Примените к нему статью кодекса об изгнании… Можно устроить так, что само начальство вытурит его из службы, и пусть убирается к себе в Россию. Спасите, если можете!

— О вашем убеждении никто не спрашивает, — серьезно перебил его ксендз, — и если бы вы имели неосторожность гласно и формально отказаться в той комнате от обвинения, вы сами подлежали бы суду трибунала. Но я щажу вас, я промолчу об этом. Стыдитесь! Вы, поляк, за м****я!.. Ну, добро, жид за жида стоял — это понятно; но поляк за м****я… Фи! Я не узнаю вас! Опомнитесь и берегитесь!

И войдя в комнату заседания, Сикст произнес громко и уверенно:

— Пан прокуратор болен, но он согласен с общим мнением.

Услышав эти слова, Свитка бессильно и покорно склонился головой на подоконник. В Варшаве он был не то, что в Литве: в Варшаве он был не свободен: он должен был слепо подчиняться грозной и карающей власти комитета и как можно тщательнее таить от всех свои замыслы о самостоятельной роли, о сепарации Литвы и о диктатуре над нею. Боже избави, если бы здесь на него пала хоть малейшая тень подозрения, и тем более, что здесь все, даже самая малейшая безделица могла легко навлекать всякие подозрения. Он и то уже поступил слишком неосторожно, увлекшись человеческим порывом своего сердца и так откровенно высказавшись пред Сикстом о Хвалынцеве. Надо было по необходимости подчиниться беспощадному решению Сикста, который, помимо номинального председателя, вертел как хотел целым трибуналом, и Свитка подчинился.

— Итак, решение единогласно! — продолжал меж тем Микошевский. — Но теперь еще вопрос, господа: род казни для последнего субъекта?

— Кинжал! — единогласно ответили члены.

Ответственный будет Штейнгребер, тот поперся в Варшавские трущобы надеясь нанять знакомого эксперта в "избавлении от ненужных людей", Пана Биртуса. Тот его хорошенько "подергал за одежку жида" из-за обмана по оплате предыдущих заказов и вместо своего участия как основного исполнителя, подсунул новобранца лет восемнадцати для начала своей "карьеры кинжальщика", Пана Нумер Тршидесенты (типо имя в виде нумерации, выкупайте прикол)

Обкашлив некоторые вопросы, Биртус и Нумер идут в ДАНЖ Касцела, где они долго плутая Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  находят тайное место, где их ждут в масках агенты Ржонда в том числе и ксендз. Пройдя инициацию и отправив на выполнение миссии новобранца, ксендз Микашевский снимает маску и уходит смотреть Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  какие-то пошлые картинки из пить вино из Венгрии..

ХВАЛЫНЦЕВ! Поперся в гости к Маржецкой надеясь хоть увидеть "любимую", а вместо этого поймал ее с молодым любовников Жозефом, от увиденного у того сердце чуть не сдало, но он пошел до конца и решил устроить жребий с любовником на самоубийство (проигравший должен самоубийца чтобы не было вины со стороны победившего). Хвалынцев выигрывает жребий, Жозеф сваливает, обещав закончить дело со жребием (#ит) Ну а Маржецкая вываливает на Хвалынцева все что накопилось и тот улетает в госпиталь с "любовной горячкой".
Два месяца в госпитале, вот это я понимаю тронулся из-за влюбленности в Маржецкую, а кинжальщики и Ржондавцы ждут когда он выйдет чтобы закончить его страдания. Когда Хвалынцев начал ходить-гулять, убийцы уже собрали достаточную инфу на него, а потом выжидали момента нападения - Микашевский начал давить на кинжальщиков чтобы не тянули: зарплату им урежут за промедление.

Нападение на лестнице в квартиру Хвалынцева: кинжальщик его тыкнул около ключицы левого плеча и ускакал на улицу, Хвалынцев пытался его поймать, но рухнул на улице и пока поляки думали что с ним делать (поляки-полицейские не могли найти врача который его примет) все польские врачи отказывались принять Хвалынцева, думая что он жертва Ржонда. По итогу отнесли в в военный госпиталь к русскому врачу, а среди зевак ходивших вокруг раненого был и Биртус. Увидев, что Хвалынцев пришел в себя около госпиталя и все понял- это провал. Справки навели и другие Ржондовцы, рана не смертельна. Неудавшийся убийца получил двадцать ударов плетью "для науки".

Реакция на это событие была неоднозначная: все задумывались, что Хвалынцев сделал Ржонду? Был он основной жертвой или случайным прохожим? Ответа от Ржонда не было (они иногда в своих газетах делали статьи про своих жертв), а такие промахи ослабляли власть террора самого Ржонда. Крушинский думал дать ответ на покушение, но Свитка настаивал, что тогда Хвалынцев станет ниточкой к ним и тогда петля будет на их шеях.

 

— В таком случае можно извиниться и сообщить, что удар нанесен по ошибке, — предложил Трущинский.

— Нет, уж по-моему лучше вовсе промолчать, чем извиняться и признавать свои ошибки! — порешил ксендз Микошевский — и все безусловно согласились с его мнением.

Таким-то образом «Рух» и не обмолвился ни единым словом о казни Хвалынцева.

Но хотя «Рух» и молчал, а толки о происшествии все-таки продолжались, и ввиду этих толков, Паляница с Добровольским да и сам Свитка чувствовали себя не совсем-то хорошо. Их одолевало опасение: а что, как вдруг Хвалынцев добровольно принесет признание в своей вине, рассчитывая на то, что правительство примет во внимание его разрыв с революцией и его рану, и потому положит ему легкое наказание, да и схватится за всех его соучастников, скрывать которых теперь Хвалынцеву нет никакого расчета, а напротив, есть полный расчет выдать их всех головою? Это предположение казалось им очень основательным и потому напугало не на шутку. Хоть пан Нумер Тршидесенты и получил свои двадцать бизунов, но от этого было не легче ни Свитке, ни Палянице, ни Добровольскому. Через день, Василий Свитка, с одним из своих фальшивых, но вполне «законных» паспортов, катил уже по железной дороге в Литву, а еще через день о Палянице с Добровольском в полковом приказе было объявлено, что они исключаются из списков, как пропавшие без вести. Оба на время бежали из Варшавы.

[Redbell 2,353]

Do broni! (К оружию!)

Да будет экшен! Велепольский ощутив батхерт за невозможность уговорить мятежников, устроил БРАНКУ (рекрутский набор), да не простой, а выборный с ТЦК: будут хватать разночинцев, мелкую шляхту и мещан в обход свободных земплепашцев(из них будут делать опору Империи). Только начался январь 1863 как в Варшаве сам Ржонд не дал нормального объяснения что делать, а поэтому народ по быстрому собирал вещи и колбасу с целью спрятаться в лесах от военкомата, кто-то и за границу подался, заметив  готовящиеся отряды инсургентов вдоль западной границы Царства Польского. Возглавили Ржонд два "красных"- Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  в административной части и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. в военной отрасли. Они 22 января объявили Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. о превращении комитета в Национальное правительство (тот самый Ржонд Народовы - Rząd Narodowy) и о призыве всех жителей бывших территории Речи Посполитой на восстание. Одновременно ночью 22-23 января начались нападения в поляков на гарнизоны внутри Польши с целью разжиться оружием (его в вначале не хватало, а довудцы мечтали взять хоть какую-то крепость или город чтобы разжиться оружием). Варфоломеевская ночь...проблемы с дисциплиной внутри отрядов, довудцы (военные командиры) которые сбегали при первых же стычках в ближайшие шляхетские усадьбы с целью уничтожения запасов алкоголя, пока их не заберут свои же повстанцы и они продолжат уничтожать водку вместе. Получив оружие и ударов бичей от Ржонда, начали появляться первые результаты-Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. .
После этого повстанцы рассеялись по всему Краю во множестве мелких партизанских банд, которые портили железные дороги, рвали телеграфные проволоки, грабили почтовые мальпосты и убивали проезжих, если те имели на себе русскую военную форму. Едва приближались русские войска, которые небольшими подвижными колоннами по всем направлениям искрещивали Край, повстанские банды рассыпались, не дожидаясь боевой встречи, с тем чтобы тотчас же собраться вновь в тылу прошедшей колонны. Если русские случайно натыкались на подобную банду, то какая-нибудь двадцатиминутная перестрелка решала дело, и поляки врассыпную искали себе спасения в бегстве. Поэтому до начала марта партизанские действия шли вообще очень вяло и бессвязно. Главная задача состояла не в том, чтобы драться, а в том лишь, чтоб утомлять русские войска бесплодными поисками и демонстрировать пред Европой газетными известиями, что банды, мол, есть и держатся, и дерутся, и уничтожить их невозможно. Но вот пахнули первые дни весны — и восстание оживилось.

Тем временем в Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (сейчас это Подляское воеводство) в фамильном замке Маржецких принимала гостей графиня Цезарина (готовившая форму для своих несмертных гусар с Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. ) вместе с двоюродным братом своего супруга, Феликсом Маржецким, бывшим ловеласом приехавшим из Европы поучаствовать в восстании (но походу он думал, что нынешняя война не отличается от средневековой). Еще там был пан Копец-бывший командир улан, друг пана Котырло из Червлян, любовник Маржецкой-Жозеф (не убился после жребия с Хвалынцевым), Поль Секерко и некий Сыч-просто массовка для глаз. Целая команда "белых" готовых показать Москалям как воевать и какие шмотки надо одеваться....Пум-пум, пришли гости-цивильный и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. !  Хе-хе, наш вечный Василь Свитка, а второй Анзельм Бейгуш офицер польского происхождения из первой книги, панургового стада (полюбивший свою жену Москевку, но решившего помочь Родине в борьбе) российской армии. Свитка сваливает дальше в Литву снимая окончательно свою последнюю маску, но это оставим на конец. Бейгуш берет на себя роль "майора" в отряде Маржецкого. «Майор» польской банды — это обыкновенно итальянец, венгерец, француз, иногда поляк, который кое-что и кое-как смыслит в военном деле. Он мог командовать от имени главного вождя, но так, чтобы все думали, будто это вовсе не он, а сам генерал командует и распоряжается; поэтому ему предоставлялась известная свобода действий, но с тем условием, чтоб он не слишком выставлял свое честолюбие, не вдавался бы в польскую политику, повиновался без рассуждений непогрешимому Ржонду, не делал дурных внушений крестьянам против помещиков и почитал бы польское духовенство. Крч, будет ответственным за все что не хочет делать глава банды.

Прошло двенадцать дней со времени прибытия Бейгуша в замок Маржецких. В это время было окончательно решено на военном совете вторгнуться в пределы Гродненской губернии, где и держаться в лесах, делая по временам партизанские налеты в ту или в другую сторону. В это же время Бейгуш наскоро занялся кое-какой подготовкой людей и распределением их в уланы, в тиральеры и в косиньеры, а организатор Августовского воеводства успел окончить доставку в замок разных принадлежностей боевого снаряжения, которые с помощью жидков подвозились по частям, то в товарных ящиках, то в бочках, то в возах, наполненных для виду сеном и соломой, а кое-что доставлено даже и водой, в неманских «берлинках». На ближайших фольварках графини по стодолам и сараям уже несколько дней стояло более двух сотен коней, скупленных и пожертвованных в банду окрестными помещиками. Соседняя шляхта вся стремилась в кавалерию, не желая мозолить свои благородные ноги в службе пехотной наряду со всяким «быдлом». Поэтому многие из будущих кавалеристов, чтобы не тратиться на фураж, заблаговременно доставили своих Росинантов на фольварк о вое довольствие графини. Наконец Бейгуш успел кое-как сладиться с «генералом» насчет времени сбора и оповестить будущих воинов о месте, дне и часе. «Генералу» не особенно хотелось расставаться с комфортабельной жизнью у гостеприимной кузины, где можно было так безопасно щеголять в импровизованном военном костюме, со всеми этими «бутами», шпорами, аксельбантами и еще безопаснее разглагольствовать пред почтительным штабом об «ойчизне» и свободе, о Гарибальди и Мадзини, изобретать новые дополнения к мундирной форме, отдавать приказы, говорить комплименты, мечтать о смотрах, парадах, фестивалях и заранее торжествовать будущие победы. Поэтому граф Сченсный (Маржецкий), под разными благовидными предлогами, старался, по возможности, оттягивать время выступления в леса, и в душе остался даже не совсем-то доволен своим «майором» за его излишнюю расторопность.

— Зачем так скоро? Спешите медленно: это, на мой взгляд, самая лучшая тактика и самое верное средство побеждать врага! — с любезно-кисловатой миной и тоном дружеского выговора внушал он Бейгушу.
Уже поэтому отношению Бейгуш начал догадываться что зря он сюда пришел... Агенты Ржонда дали наводку где ждать и собирать людей: ночью Бейгуш в шубке на лесной полянке собирает людей, который как хищники вылазят со всех уголков непроглядной жути, таща еду и оружие что смогли взять с дома. Генерал сказал будет дома сидеть...Начались споры-Хто главный и кто будет офицерами при параде; одни шляхтичи начали рубиться в картишки при кострах и устраивали споры с Бейгушем, который заботился о конфиденциальности мероприятия до начала боевых столкновений. Прождав еще немного времени после появления последних пар людей, начали смотреть положение дел: из 600 человек на призыв пришло 400 с лишним; лошади тоже не все в должном количестве, так что одна треть охотников-кавалеристов, вместо четырех конских ног, благополучно оказывается только на своих на двоих… Бейгуш считает и людей, и коней, сверяет недочет и вновь пересчитывает. Толпа не хочет ждать, не стоит на месте, галдит, поминутно разбредается во все стороны: там драка, там смех, здесь ругань. Но вот наконец-то, после долгих и тщетных усилий, заранее выбранные урядники кое-как приводят эти кучи в некоторый порядок, заставляя их строиться в ряды с помощью крепкой брани, зуботычин и подзатыльников. А паничи-офицеры меж тем все еще продолжают себе преспокойно резаться в штосе, не обращая ни малейшего внимания на хлопоты и распорядки «майора». Но двух сотен, значившихся в комплекте, так-таки и не досчитались. Эти две сотни разбрелись, Бог весть куда. Оказалось, что иные люди, прокормившись и пображничав около трех недель на даровщину, заблагорассудили перекочевать в другие банды, на том основании, что там жалованья будто бы больше платят, другие же не хотели даже идти на сборный пункт и остались на квартирах, а третьи, без объяснения причин, просто убрались подобру-поздорову, скрылись, сбежали и были отмечены "пропавшими без вести".
Распределив одних в Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (те кто будет орудовать косами и пиками в ближнем бою), других в Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (стрелки рассыпного строя с различным оружием от штуцеров до охотничьих ружей), последних у кого были кони в кавалерию-Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (легкая конница для разведки и наскока на врага с тыла) и уланы для стремительного нападения и конного боя. НО! Получите и распишитесь: приступили к разборке оружия, мундиров, амуниции в тайниках от Ржонда. Все, что было на поляне, шумно и безо всякого порядка кинулось к возам и стало разбивать ящики, бочки, вспарывать тюки, и тут-то последовало новое нежданное разочарование для Бейгуша. Организатор, обещавший прислать четыреста ружей и встребовавший с графа квитанцию именно в этом числе, прислал их только двести, да и то не бельгийских штуцеров, как значилось в его бумаге, а разного сброда и хлама, вроде старых карабинов, и мушкетонов, кремневых ружей, охотничьих двустволок, бракованных «туляков» и австрийских винтовок. И все это оказалось Бог знает в каком виде: там нет шомпола, здесь курок не действует. Люди, бросившиеся впотьмах на повозки, хватают первое, что попало под руку. Кому досталось ружье, кому сабля, этому пистолет, тому патронташ, иному одни патроны, а оружия никакого, один тащит узду, другой седло без потника. Бейгуш выходит из себя, вынимает саблю и, кинувшись в толпу, начинает вместе с урядниками плашмя фухтелять направо и налево. С помощью этого решительного средства, кое-какой порядок снова восстановляется на некоторое время. Но тут опять новые неудачи, новые открытия: вахмистр докладывает, что потников нет более чем наполовину, про них совсем забыли; зато белые конфедератки с красными гарусными султанчиками все налицо, и черные чамарки с белыми крестами, и холщовые коллеты с красными отворотами и все это в совокупности издали имеет вид очень красивый. Другой урядник докладывает, что значительное количество штыков вовсе не подогнаны к ружьям: гайка у штыка чересчур узка и принадлежит ружью какого-то другого калибра, патроны не входят в дуло, а другие, напротив, идут уже слишком легко, с невозможным зазором, капсюлей тоже нет, а те, которые отыскались, подходят едва к десятому ружью, не насаживаются на стержень, или слишком слабы, не разбиваются, дают осечки. Один жалуется на сапоги, которые жмут, другой на узкую чамарку, тот недоволен своим чересчур широким картузом, этот цепкой от мундштука; нет принадлежностей к мундштуку, да и сам мундштук никуда не годится. Люди, и без того уже достаточно деморализованные, начинают громко роптать, видя во всем такую несостоятельность. Жалобы летят со всех сторон, а что отвечать на них, и чем помочь делу? Кто предварительно осматривал эти ружья? Кто укладывал их в ящики и в повозки? Кто считал и делал сборку всех этих предметов? Пронырливые евреи, трусливые аптекаря, болтливые адвокаты, невежды паны и чиновники, отроду не державшие ружья в руках, фанатики-ксендзы и восторженные женщины. 
Бейгуш повел всю армию дальше в леса, надеясь к утру увидеть генерала и обрисовать ситуацию как.... мы в жопе партизанскую армию для хитрых и ловких нападений без генеральных сражений. Повздорив с паном Копцом который сразу запрыгнул на коня в обоих смыслах и пытался вызвать на дуэль  Бейгуша, закончив идиотскую ситуацию. 

Но вот, на двух фурманках приехал графский фактор Шмуль с музыкантами. Этих несчастных чехов успели уже перерядить в повстанские чамарки, наобещав им золотые горы и выдав в задаток по пятнадцати злотых на брата. Шмуль объявил, что "ясневельмозны пан энгерал" сейчас прибудет "до обозу" со всей свитой и с самой "ясневельмозной пани грабиной", которая тоже едет верхом "на конику". Поэтому пан Копец поторопился поставить музыкантов, со всеми их трубами, кларнетом и турецким барабаном, на правый фланг «армии», и внушил им, что как только подъедет генерал, то немедленно бы грянули ему навстречу "Еще Польска не згинэла".

Прошло еще минут десять; и вот прискакал один из трех «несмерцельных» уланов, выставленных на дорогу с тем, чтобы известить отряд и указать к нему путь генералу.

— Едет! Едет! — кричал он, махая руками.

— Смирно! — гаркнул Копец на весь отряд. — Цихо, дзяблы! На рамен' бронь!

И по этой команде вояки, кто как мог и умел, взяли на плечо свое оружие.

Копец что есть мочи шпорил и горячил коня, видимо стараясь гарцевать и рисоваться перед фронтом.

Но вот из-за деревьев показалась веселая кавалькада.

— Презентуй бронь! — снова гаркнул воинственный Копец и, салютуя саблей, коротким галопом поскакал навстречу генералу.

Чехи грянули «Польску», люди заорали «vivat» — и граф Сченсный, рядом с Цезариной и в сопровождении красноштанного штаба, с лихим и величественно-горделивым выражением в лице, как истый фельдмаршал поехал вдоль по фронту, «манифестуя» людям своей конфедераткой. В эти мгновенья он воображал себя чем-то очень близким к Наполеону пред Аустерлицем.

Но объезд «армии», занимавшей по фронту очень небольшое протяжение, продолжался гораздо менее трех минут, после чего генерал слез с коня и предложил ксендзу служить молебен.

— Вы понимаете, что я-то собственно не верю, но для этих добрых людей надо же показать себя добрым католиком, — не преминул он в сотый раз порисоваться перед штабом и графиней своим "маленьким атеизмом".

Ксендз Игнаций принялся служить, а клир подпевал ему нестройными голосами. В конце молебна принесли знамя, которое было привезено в экипаже, сопровождавшем графиню.

Цезарина развернула полотнище и сама наклонила перед алтарем свой стяг с золотыми кистями. Костельный мальчик, в белой «комже», подал кропило и святую воду. Ксендз прочитал молитву и окропил знамя. Тогда Цезарина торжественно вручила его "пану хорунжему". Снова грянули чехи «Польску», и снова, еще громче прежнего, раздались повстанские виваты. Граф был в упоении, в восторге, и с аристократическим чувством любовался на картину «армии», приветствовавшей свое нарядное знамя, которое так красиво развевалось в воздухе. Он приказал полковнику командовать парадом, а сам, склоняя перед Цезариной и саблю, и голову, повел мимо нее свой корпус, под звуки труб и турецкого барабана. Затем выскочил перед фронт и стал говорить своей армии воинственную речь, где указывал и на знамя, и на Цезарину, и на Европу, которая с надеждой смотрит на героев отчизны и с нетерпением ожидает от них победы над варварскими врагами католицизма, прогресса, цивилизации и свободы.

А затем снова музыка, крики "нех жие Польска!" и виваты, лобзанья, обниманья, потрясание оружием… Растроганный граф отирал слезы умиления; Копец ругался на м****ей и гарцевал ни к селу ни к городу; штаб «манифестовал» высоко поднятыми конфедератками и красовался красными штанами; ксендз Игнаций благословлял банду, кропил ее водой и давал воинам отечества «отпуск» всех грехов настоящих, прошедших и будущих, а красивый знаменосец, под аккомпанемент всего этого шума, восторженно клялся Цезарине умереть с ее знаменем в руках, но не отдать его м****ям. Наконец, вся эта толпа, с ксендзом и генералом, со Шмулем, знаменем и панами во главе, с ревом и пением под музыку "С дымем пожаров", двинулась обратно к месту бивуака, где ожидали ее новые бочки с водкой и пивом, присланные ради праздника Цезариной, которая, проводив толпу, поехала домой в приготовленной для нее коляске.
     Бейгуш, увидев все это только крестился и проговаривал про себя: "Господи! чем же все это кончится?!" тоскливо грыз его душу неотступный вопрос, который подымало в ней отчаяние за участь людей и дела.
Вчера он думал было показать на этих паничах пример воинской строгости, а теперь убедился, что с них и взыскивать нечего, если первый пример распущенности подает сам генерал-довудца. Он еще раз раздумался над своим печальным положением. Что остается? С одной стороны, настойчивое предписание Ржонда, а с другой — убеждение в окончательной невозможности сделать что-либо путное с таким генералом. А между тем, отвязаться от него невозможно: этот генерал, которым ржонд дорожил ради его громкого имени, навязан был ему на шею как непременное условие, и, волей-неволей, Бейгуш должен был ему подчиняться. Бросить все и головой выдать одного себя русским? Бейгуш чувствовал, что это было бы самое разумное, самое честное, но его останавливал страх пред именем «здрайцы», изменника, которым заклеймят его навеки перед лицом целой Польши. Это бы значило подтвердить те подозрения, которые пали на него еще в Петербурге, а в душе его не было настолько нравственной силы и независимости, чтобы презреть все это во имя высшей правды, и потому, отчаявшись и не веря в успех, он слепо решился действовать на авось, очертя голову, с намерением найти себе смерть под русскими пулями, и с такой решимостью начал переправу полупьяной банды.

[Redbell 2,353]

Потешная победа или захват Червленых

"Генералом" Феликсом Маржецким двигало желание как можно быстрее получить свой кусочек славы на поприще восстания против Москалей, дав инициативу пану Копцу с его эскадроном, незамедлительно начали двигаться по знакомой местности по направлению в деревню Червлены, к старому знакомому литвину пану Котырло. Пан Копец, впрочем, недаром избрал Червлены первой целью своей экспедиции. Еще накануне его выступления, в лесной лагерь пробрался один из эмиссаров, шнырявших по всем дорогам, и привез от пана Котырло дружеский поклон с известием, что хлопы в Червленах сильно волнуются, косо и сурово поглядывают на панскую усадьбу, служат молебны за Царя и зорко держат вокруг всего имения свою сельскую «варту», а главным вдохновителем и двигателем их в этом направлении является все тот же ненавистный хлопский поп Сильвестр Конотович (православный священник который познакомил Хвалынцева с другой картиной обстановки в Литве). Надо было помочь старому приятелю восстановить силу его авторитета, устрашить хлопов, наказать «схизматицкого» попа и, кстати, собрать кое-какую контрибуцию; а так как выбор направления «рекогносцировки» генерал оставил на волю самого Копца, то пан полковник поэтому и махнул себе прямо на Червлены. Путь предстоял верст на сорок с чем-то и, как старый кавалерист, Копец предполагал окончить его в один переход, держась по преимуществу лесных дорог, чтоб удачнее скрыть свое движение.

Успешно пройдя мимо имперских войск и не попадаясь в поле зрения разведчиков, полковник Копец добрался до околиц Червленых, намереваясь въехать туда с триумфом пока остальные отряды будут ждать его эскадрон в лесу, но отправленная весточка до Котырло вызвала у того только раздражение и было крайне не по сердцу это торжественное вступление, ибо он знал, что за торжество пана Копца, которого ему, как доброму патриоту, подобает встретить соответственным образом, русская власть потянет к ответу все его же, пана Котырло, за сочувствие и помощь мятежникам; поэтому крупный землевладелец, не желавший за торжество благоприятеля платиться контрибуцией с собственного «маентка», живо составил в голове своей план, что принять-то Копца он, пожалуй, и примет, но вслед за его уходом, сейчас же поедет к ближайшему военному начальнику и заявит, что приходили-де повстанцы и, под угрозой смерти и пожара, насильно позабирали у него из экономии фураж и съестные продукты. Составив себе такой ловкий план, пан Котырло успокоился и даже не без удовольствия стал поджидать торжественного вступления повстанцев. 

Поймав у самих ворот трех холопов служивших в "сельском карауле": один конный даже пытался сбежать до регулярных войск чтобы донести о приезде мятежников, но все стражники были связаны, Копец объявил их военнопленными и подлежащими полевому суду "за измену". Связанных хлопов приторочили к седлам и, окружив опущенными пиками конвоя, ввели в местечко в хвосте своей колонны. Прибыв на Касцельную площадь, где их уже ждал местный ксендз вместе с шляхтой, те с криками "Vivat!" встречали защитников Ойчизны, снимая свои "конфедератки" и подавая обед прямо на площади-достав все съестное и питейное для закрепления потешной победы над Москальским деспотизмом.

Пан Котырло заблаговременно донес до ксендза, что ему не здоровиться и остался в маентке, высматривая возможность получить выгоду в скорых событиях. Полковник Копец отрядил отряд "чырвоных чертей" на ограбление местной казны и поругание ненавистного символа-"Москальского орла", а сам ушел в Косцёл на "Те Deum" (начало католического гимна).

Взвод «чертей», сопровождаемый толпой шляхты и любопытными евреями, направился к волостному правлению и стал расстреливать вывеску. Через минуту весь орел был продырявлен пулями и доска исщеплена. Все это совершалось совершенно серьезно, при оглушительных виватах шляхты. Затем воители, не забыв предварительно воспользоваться кассой, повыносили из правления шнуровые книги, дела, бумаги и, вместе с изщепленным и снятым орлом, свалив на площади все это в одну кучу, подожгли ее. Виваты не умолкали, торжество было полное.

Между тем капитан Сыч получил от Копца еще более важное поручение. Точно так же с особым взводом, он отправился к православной церкви, где в это время отец Сильвестр совершал еще литургию. Приставив к дверям караул, Сыч вошел в алтарь и потребовал, чтобы отец Конотович немедленно же прочел своим прихожанам манифест народового ржонда и "манифест о секретной царской воле", а затем привел бы народ к присяге на верность польскому "ржонду". Получив отказ, Сыч пробормотал какую-то угрозу и уехал в Косцел на доклад к полковнику , получив новые инструкции:Сыч вместе с уланами ворвались в храм к Конотовичу при оружии, схватив священника, а урядник накинул на его шею петлю повел из храма. Крики жены Конотича не остановили шествие, священник только идя с чашей в руках говорил чтобы она не нападала на мятежников, из-за боязни за ее судьбу, а не свою. 

Вдруг, в эту самую минуту, продираясь сквозь караул, поставленный у входа в церковь, вбежал запыхавшийся еврей из местных обывателей, живший по соседству с отцом Сильвестром.

— Ой, вай! Ратуйтесен', панове! ратуйтесен', Москале идзон! Енгерал Ганецкий!.. Москале! — кричал он, размахивая руками.

"Енгерал Ганецкий" — это было магическое слово. В тот же миг урядник бросил веревку и давай Бог ноги, а за ним капитан Сыч и вся остальная братия, давя, толкаясь и перегоняя друг друга, в страхе и ужасе кинулись вон из церкви, скорее к своим коням, и в паническом беспорядке поскакали на площадь, где меж тем спокойно стояло остальное воинство, раздавались виваты и пылали дела волостного правления.

Переполох пошел ужасный. Увидя сотоварищей, сломя голову скачущих от церкви с криками: "Москале! Ганецкий!" остальные взводы обоих «шквадронов» поддались точно такой же панике. Кто-то из шляхтичей догадался дать знать пану Копцу, находившемуся еще в костеле. Но пан довудца, где бы наперед разузнать основательно в чем дело, да восстановить хоть какой-нибудь порядок, опрометью вскочил скорее в седло и задал такого «драпака», что далеко опередил всю банду, благодаря прытким и здоровым ногам своей лошади.

Не ранее как уже под самым лесом пришел он в себя и поинтересовался расследовать, с чего весь сыр-бор загорелся? Где эти м****и и страшный Ганецкий? Откуда они показались? Кто и когда их видел, в какой стороне и далеко ли? Кто дал знать о них? Или разве прискакал кто-нибудь с пикетов? Оказалось, что никто ничего не знает и не понимает, никто ничего не видел, и с пикетов люди не приезжали, а просто крикнул один только жид какой-то.

Копец ввел свою банду в опушку леса и, велев одному надежному человеку переодеться в крестьянское платье, послал его в Червлены проведать о положении дела, да кроме того, направил два разъезда обозреть местность около местечка и высмотреть, что делают покинутые пикеты. Через час разъезды вернулись и донесли, что люди на сторожевых постах стоят себе самым спокойным образом, а еще несколько времени спустя вернулся и переодетый посланец. Из его рассказа оказалось, что в местечке болтают, будто никаких м****ей и духу близко не пахнет, а всю штуку удрал еврей Зильберович, который, проведав, что уланы пошли в церковь вешать священника, вздумал спасти его от петли, так как вероятно имеет с ним какие-то дела и денежные расчеты.

Ощутив боль ниже спины, Копец вместе с отрядом с наскока въехал в Червлены, поставил караулы у каждого выхода из местечка и тут же собрал всех пойманных "здрайцев"(хлопов из караула, еврея Зильберовича и попа Сильвестра) на базарной площади, принудив для этого местного старосту, население уже без радости наблюдало за дальнейшим. Ксендз Игнацы зачитал "секретный царский манифест" от мятежников:
"Объявляю всенародно, что воля есть Цара истребить всех католиков, зачиная от господ, потом дворан, всю шляхту, а кончить на крестьянах; за то вся их земля и все имущество будут принадлежать к тем, которые заострут ножи, косы и топоры. Осмеляйте людей на резь, все за дело возьмитесь, будете богаты: Цар в благодарность зделает вас членами и российскими дворанами; в сем деле будут подтверждать отцы духовные; в том воля Божая! Взывает вас общая русская любовь, наша славная вера и вся благочесть, истребить католиков до единого. А мы с помощью церквы благословляем вас и повелеваем укреплять дух водкой, для истребления слуг дьявольских, очистить свет от противников божых. Бог, церковь, цар повелевает!"
 

В толпе между католиками пошел смутный говор. Шляхта, искренно или нет, но показывала вид, будто безусловно верит прочтенному манифесту и волновалась негодуя: "Москалям велено резать… Теперь всех, всех перережут, камня на камне не оставят, а вы, хлопы глупые, им помогаете!" Но хлопы-католики еще не выказывали никаких признаков волнения; они раздумчиво стояли, не зная верить или нет, и скорее склонялись на сторону недоверия. Зато повстанские уланы принялись сильно агитировать мелкую шляхту. Между тем ксендз Игнацы снова подал знак ко вниманию, и через несколько минут площадь смолкла.
 

— Вы верно слышали, — начал он, — что теперь установлено правление польское, что это правление польское дает вам справедливую свободу, как у французов, и возвратит еще вашу прежнюю справедливую веру дедов и прадедов. Обманывает вас Москаль, толкуя, что эти паны поднялись, чтобы вернуть назад панщизну. Наше дело о справедливой свободе, которой наши отцы и деды издавна ожидали, и которую м***ль с кровопийцами вашими задержать хочет. Дело наше — дело такой свободы, которую сам Бог, прийдя на сей свет, желал установить и за которую пролил Свою святую кровь, претерпевая крестные мучения. Миновала уже панщизна, миновала ваша обида, и никакая сила не вернет ее — ни московская, ни чертовская. Теперь-то настало то время, что каждому будет отмерено так, как он сам себе намерит. Пан будет злой — пана повесим как собаку, хлоп будет злой — и хлопа повесим, а дворы их и села сожгутся, и будет справедливая свобода, ибо того сам Бог желает и Пречистая Богородица. Чиншов, оброку и податей в казну московскую не платить, а платить только казне польской, так как вы сами принадлежите правлению польскому. Ополчений и караулов по селам чтобы не было! А если поймают кого на варте или из ополчения, то повесят — не теперь, так после. За вашу свободу проливают кровь справедливые люди, а вы, как те Каины и Искариоты, добрых братий предаете врагам вашим! Правление польское спрашивает у вас, как вы смели помогать Москалю в нечистом деле? Где был у вас ум, где была у вас правда? Подумали ль вы о страшном суде Божием? Вы скажете, что делали поневоле, но мы люди свободные, и нет у нас неволи, а кто из вас хочет московской воли, тому мы пропишем виселицу. (Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. ) Очень сильно напоминает приказ Литовского комитета для Литовской и Беларуской земли от 11 июня 1863 года.
 

Ксендз Игнацы на этом закончил, пан Копец составил рапорт для генерала о своих делах в Червленых и дал окончание всего действия: "Изменники народному делу будут немедленно же подвергнуты мною заслуженной каре, о чем вашему превосходительству донести честь имею".

Пока ксендз оглашал обвинения пленным, Копец засмущался, испугавшись что если его схватят за казнь этих людей то его тоже будет ждать свидание с виселицей, он решил скинуть обязательства Сычу, тот только с энтузиазмом подошел к делу и повел Конотовича и Зилеберовича к виселице. Под мольбами своих семей-оба погибли от рук мятежников. (Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. ) После их казни, Сыч отправил трех сельских стражников на "сосну", а ксендз уведомил о поджоге домов этих трех пособников Москалей.
Повстанская кавалерия не успела еще спрятаться в темном Вишовнике, а осторожный и предусмотрительный пан Котырло, тайком, окольными путями пробирался уже в закрытой коляске к местному военному начальнику, со слезным донесением, что нагрянули-де нежданно-негаданно какие-то неизвестные вооруженные люди, повесили несколько человек, зажгли несколько строений и скрылись неведомо куда, а он-де и сам едва укрылся от смертной опасности и разорения, и теперь "как наиверно-преданьный своему Цару и ойтечеству" спешит заявить обо всем законной власти, чтобы не было на него потом каких-либо подозрений и нарекания. При этом физиономия Св. Бонифация была уже заранее рассчитана, обдумана и устроена себе благонамеренным паном Котырло.
Вернувшись в лагерь, Копец отрапортовал о "потешной победе" и пошли гулянки и песни. Анзельм Бейгуш сидя за столом со всеми белыми "защитниками ойчизны" услышал выстрелы и от разведчика получил прямое подтверждение: Москали! В тылу скорее всего!
Взяв коня, поехал собирать армию, пока она дружно не разбежалась в густом лесу от своих урядников и офицеров в попытках хоть как-то дать бой регулярной армии. 
Пан Копец оказался однако исправнее тиральеров и косиньеров. Несколько лишних стаканов, выпитых за обедом, немного придали ему храбрости и самоуверенной продерзости. Работая, что называется, всеми легкими и нелегкими, он довольно живо успел выстроить свои "несмерцельные шквадроны", пред фронтом которых красовался уже на лихом коне пан хоронжий, с развернутым знаменем Цезарины. Она же, смеясь, как шальной ребенок, легким ударом хлыста подбодрила своего сиятельного кузена, чтобы тот проворнее карабкался на лошадь, и рядом с ним загарцевала сдержанным троттом, подъезжая на своем Баязете к кавалерийскому фронту.
Жозеф (любовник Маржецкой) начал хвалить Бейгуша перед Цезариной, что только он здесь у них что-то делает и с ним весело, если генерал еще сможет его удержать в этом "балаганном лагере".

Иль со щитом, иль на щите! Не правда ли? — бросила Цезарина мимолетное слово, проезжая мимо красавца Жозефа.

Тот молча кивнул ей головою.

— Э, я вижу, один только Бейгуш молодец между вами, — засмеялась графиня, — с ним весело и любо! Ей-Богу!.. Посмотрите, как он живо устроил и косиньеров, и стрелков, а вы-то!..

Эти слова заставили Жозефа встрепенуться и построже заглянуть в свою помутившуюся душу. Меж тем все уже было готово, и Бейгуш, не адресуясь более ни с чем к графу Маржецкому, как полный и самостоятельный начальник, сам двинул отряд на позицию.

Выстрелы слышались все ближе и ближе, огонь становился сильнее и чаще, — но с кем же это там дерутся м****и? Что за отряд и кто его довудца?

[Redbell 2,353]

Поход Хвалынцева в Литву и политическая вакханалия до мая 1863 года

Оправившись от раны неудачного покушения жандарма-кинжальщика, Хвалынцев был в эпицентре всех событий начала 1863 в Варшаве, в том числе, подготовки Ржонда к началу боевых действий, а дальше пересказ вырезок из Колокола и рассуждения о роли Герцена в восстании и попытках получение военной помощи из Западной Европы.

 Между тем «Колокол» в начале 1863 года не только продолжал свои кокетливые заигрывания с русским войском, но даже усилил их до пределов последней возможности. Так, например, новогодний свой спич он кончал "заздравным кубком в хвалу и славу русских воинов", уверял будто "казаку на Кавказе стало противно бить независимого черкеса", и будто "военные должны стать с поляками по тому высшему нравственному закону, пред которым бледнеют и краски знамени, и обеты присяги", посылал русских офицеров на казнь, утешая их тем, что мы-де (то есть издатели "Колокола") пред ними, идущими на смерть, склоняем седые головы наши и просим их благословения. Для большего воздействия на русское войско, «Колокол» завел на страницах своего "Общего Веча" какого-то «Старообрядца», который уверял, что за русское правительство могут стоять только "нелюбители православия", что русским людям "не нужно опасаться, но должно точно и с уверенностью надеяться, что под польским управлением нам будет несравненно лучше теперешнего тиранственного положения", и все это потому, что "поляки не бесчеловечны, не властолюбны и не грабительны, и ни за что не будут теснить и мучить народ беззащитный; поляки суть истинные желатели свободы". "Братья старообрядцы! восклицал тот же голос, братья старообрядцы! Вызовите казаков из Польши! Спасите их души от проклятия и научите их лучше смерть принять, чем бесчеловечно святотатствовать". В то же время другой голос, принадлежащий какой-то «Украинке», обращался к русским женщинам с заявлением, что теперь "Россия гибнет хуже чем во времена Минина" и что "ее надо спасти". "Сестры, будем же мы на этот раз Мининым! приглашала «Украинка». Не допустим наших мужей, братьев, сыновей окончательно сгубить себя. Употребим всю силу любви нашей к ним, чтобы поднять их дух до геройского, смелого отречения идти против поляков", в заключение объявляла, что "нет ничего тяжелее и грустнее" чувства русского патриотизма. Впрочем, в этом последнем отношении Герцен поступил еще решительнее, начистоту причислив себя к "русским независимым, то есть не несущим на себе креста патриотизма", и объявив, что он никогда "терпеть не мог патриотизма", потому что "это самая злая, ненавистная добродетель из всех". Вообще, кого-кого только не выкликал в это время «Колокол» из недр России! На его страницах беспрестанно фигурировали и «друзья-юноши», и «друзья-крестьяне», и «друзья-офицеры», и «друзья-семинаристы», которым "терять нечего", и «сестры-женщины», и «братья-солдаты», и «братья-старообрядцы» и наконец даже какой-то "многоуважаемый инок". Все эти друзья и братья с пафосом приглашались отречься от русского государства и восстать с поляками и за поляков.

Пока Герцен с Огаревым распинались в журналистике, в дипломатии империя смогла отстоять позицию перед Англией, Францией, Пруссией и другими ее соседями, что восстание не есть воля конкретно всех поляков и народов бывшей Речи Посполитой чтобы эти страны не вторглись на позициях "Защитников народов с их правами", одновременно в самой России устраивали интересный движ с попыткой заявить, что именно из этих стран пришла Смута на земли Империи. Отель Ламбера всячески угождал тщеславию Наполеона III вторгнуться на территории Царства Польского, с надеждой посадить на трон "Новой Польши" князя Чарторыйского. Комитет "Земли и Воли" клянчил грошы у Ржонда для создания правильной позиции в самой империи, чтобы русская общественность была за восстание и готова их поддержать, хотя бы создав почву для дальнейшего распространения мятежа и свержения монархии уже на территории российских губерний, пришлось даже подключать к этому вопросу Герцена.

"Появились известные ноты трех западных держав: Англии, Франции и Австрии — акт величайшей политической наглости, которая, основываясь на призрачном праве трактатов 1815 года и забывая о праве завоевания 1831 года, позволили себе вмешаться во внутренние дела России. Этой наглости, конечно, немало способствовали подстрекающие заявления о бессилии нашего государства и о его внутренних революционных брожениях, то и дело раздававшиеся в европейской печати, с легкой руки «Колокола». Наглость этих требований простиралась до того, что ноты иностранных держав осмелились низводить наше правительство на одну доску с каким-то безымянным подпольным ржондом, приглашая нас вступать этим ржондом в политические соглашения и признать его воюющей стороной. Все эти политические каверзы и проделки совершались именно в расчете на воображаемое бессилие России, в расчете на то, что мы трусим и смиренно подчинимся ультиматуму трех западных кабинетов. Но наши «благожелатели» жестоко ошиблись в этом расчете. Еще прежде дипломатических ответов князя Горчакова, раздался в один голос единодушный ответ целой России. К подножию трона со всех концов, со всех сторон, углов и закоулков Русской земли посыпались бесчисленные адреса. Оскорбленный дух народа встал и заявил себя так твердо, так решительно, что западные благожелатели попятились. — "Что они так испугались"? вопрошал при этом «Колокол», забывший на этот раз свои подуськивания и подпевания разным "Morning Post'ам". "Чего они так испугались или чем их всех так настращали, что нельзя больше удержать вопль, крик, плач, завыванье патриотизма, усердие без границ, преданность без смысла? Адресы, панихиды, молебны на чистом воздухе и в воздухе, продымленном ладоном адресы от грамотных и безграмотных, от старообрядцев и новообрядцев, от курляндских, эстляндских и лифляндских русских, от временно-обязанных крестьян и бессрочно-разоренных помещиков, от старшин Рогожского кладбища и школярей (sic!) кладбища науки, называемого московским университетом".

Адреса по-прежнему сыпались отовсюду; общее одушевление росло, готовность на всяческие жертвы за целость, неприкосновенность и достоинство русской державы высказывалась слишком громко, горячо, искренно, и Англия, ввиду этой высоты народного духа, первая попятилась назад. 8-го мая лорд Россель заявил в парламенте, что "при данном настроении русского правительства, а еще более русского народа, не может быть и речи об отделении какой-либо части этой великой империи" (Я не нашел этой цитаты нигде) , что шутки с ней крайне опасны, а потому Англии и нельзя рисковать случайностями вооруженной борьбы. Ответные ноты князя Горчакова, написанные с достоинством прямоты и твердости, подобающими державе, сознающей свое законное право, сделали такое впечатление и на кабинеты, и на общественное мнение Европы, что угрожающие позы трех наших противниц превратились в вежливо-скромный и ласковый поклон. Противники отретировались. Полная дипломатическая победа России была одержана блистательно, и Герцен, с сожалением, с горечью и грустью разочарования воскликнул в «Колоколе», что "войны не будет!"

Тем временем в самой Варшаве была только кипучая работа самого Ржонда: то получения убежищ в домах патриотов для раненых и уставших бойцов из банд по "карточкам" если их вообще кто брал, то попытки настроить народ на общую волну рассказами что скоро придут легионы французов на броненосцах из-за чего народ бегал с биноклями к берегам Вислы, в надежде увидеть это "чудо". Набор этих анекдотов и террор Ржонда или бандитов притворявшихся пособниками Ржонда ради получения денег, там уже все смешалось в такой бред что не отделишь от реальной работы Ржонда. Почему только не упомянули что кинжальщики охотились за русской администрацией? 

 

Крч, переходим к походу Хвалынцева: Приказ о производстве его в офицеры, по выслуге установленного срока, был получен еще в то время, когда он лежал в госпитале. Наскоро обмундировавшись в два-три дня и явившись в штаб да по начальству, он на четвертый день, с первой же "летучей оказией", сопровождаемой конвоем казаков, в числе других попутчиков, ехал уже по назначению к своему эскадрону. Эскадрон майора Ветохина, куда командир полка зачислил теперь Хвалынцева, был на ту пору расположен в местечке Нова-Руда Августовской губернии, в районе которой ему приходилось то занимать наблюдательные пункты, то держать кордонную линию, то вдруг экстренно собираться и входить в состав какой-либо подвижной колонны, делать громадные переходы, рыскать по лесам и болотам, отыскивая повстанцев, рассеивать и гнать их при встрече — все это, в совокупности, представляло жизнь, исполненную самой кипучей деятельности, тревог и самых разнообразных впечатлений.

Во второй половине мая месяца, в окрестностях Новой-Руды пошли тревожные слухи о целой банде жандармов-вешателей, которая перекинулась через Неман из Виленской губернии, где-то неподалеку от Гайдун и Друскеник, и — во главе со своим довудцей, ксендзом Робаком (в реале это взяли чернушную биографию литовского кседза Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  из Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. Стороженко, каких-то реальных зверств я не нашел ни в одном докладе царских войск, складывается ощущение что из-за принадлежности к "красным" его решили описать как больного на голову садиста-фанатика, прозвище Робак взята из материала-это один из прислужников Антанаса который скрылся от солдат. Занятная личность, благодаря нему в войсках повстанцев было около 2000 тысяч крестьян литовцев в Ковенской губернии, странно делать его каким-то садистом который потрошит своих для террора русских, видимо муравьевщина) , — производит разные бесчинства, жестокости, казни и облагает крестьян подушной податью.  Вообще, ни один из довудцев не предавался таким изысканным жестокостям, как знаменитый ксендз Робак (червяк), взявший себе этот псевдоним из Мицкевича "пана Тадеуша" и стяжавший громкую, но черную славу даже между своими соотечественниками. Оставляя по себе такие ужасные следы, Робак долгое время был решительно неуловим. Он отлично знал край и, нагоняя жестокого страху на жителей, опасавшихся его мщения и потому молчавших о близком присутствии ксендза-вешателя, этот палач постоянно успевал с замечательною ловкостью ускользать от преследования русских отрядов, хотя и вертелся у них то сбоку, то в тылу, то прямо под носом. Становилось ли ему жутко в Трокском уезде, он перекидывался за Неман в Корону (Короною" поляки называют собственно коренную Польшу, в отличие от Литвы и Руси, которые считаются у них «провинциями», относительно главной метрополии)

Пока Хвалынцев готовился к охоте на банду кседза Робака, в их лагерь заглянул еще один "старый знакомый по первой книге"- майор Петр Петрович Лубянский, отец Нюты Лубянской, которая была влюблена в Ардальона Полоярова и жила их в коммуне пока не умерла от послеродовой горячки и депрессии из-за высказываний Полоярова, пересказав все события в России и обрадовавшись увидеть Хвалынцева, Лубянский отправился дальше в Гродно к старому знакомому, но эта дорога стала для него последней...Когда Хвалынцев с эскадроном выдвинулись на поиск банды ксендза-вешателя, найдя по пути повешенную своими "косами" девчонку с запиской "по подозрению в шпионстве", составили ей поминки, а далее, вышли на след отряда Лубянского  в виде раненого казака из охраны майора.

Раненый казак был еще в памяти и кое-как мог рассказать случившееся. Оказалось, что часа три тому назад, когда Лубянский проезжал мимо этого места по лесной дороге, с обеих сторон ее, из чащи еловых кустарников, вдруг раздались залпы. В подлесной деревушке майору переменяли подводу, а в это время кто-то успел оповестить банду, которая устроила засаду. Подводчик был убит на месте, майор ранен в бок, а с ним вместе и двум казакам досталось по пуле, остальные же двое кинулись было наутек, но одного из них захватили, а последнему удалось-таки пробиться и ускакать по дороге в Пяски. Тогда повстанцы окружили путников, стащили их с коней, а майора сняли с подводы и всех повели в чащу. Здесь над ними делали разные надругательства

— Ксендз обещал помиловать, рассказывал казак! — "И раны вам, говорит, вылечим, и денег по пятнадцати рублев дадим, только, значит, переходите к нам в банду". А майор ему на это самое в рожу плюнуть изволили. "Ну, говорит, коли ты так, готовься. Пять минут вам всем на покаяние!" и приказал достать веревки. Майор одначе ж не смутились, и мы тоже не захотели у ксендза крыж его целовать… Это его пуще всего взбесило. "Вы, говорит, теперь казаки, а я из вас сделаю уланов", и приступил к майору, велел снять с него сюртук да рубашку и держать покрепче, а сам кинжалом распорол ему грудь вдоль и поперек и приказал разворотить. "Это тебе, говорит, лацканы будут, теперь ты по гвардии". Майор хоть бы охнул! Только и сказали ему на все на это «собаку». — "Видно, говорят, не знаешь ты, собака, русского солдата!" и снова плюнуть в него изволили. Тогда они стали вешать майора: подвесят, эдак, маленько и опять опустят, подвесят и опустят, чтобы, значит, мученьев больше предоставить ему, но одначе ж повесили-таки, наконец, и как только это вздернули, майор вдруг руку изволили поднять и словно бы кулаком на них на всех погрозиться, так что ажно все дрогнули от страху и стон пошел между ними. А тут вдруг пригнал на клячонке жидок какой-то и кричит: "Ратуйтеся! Москале выступают!" И тут они все ужасти как испужались! Вешать нас уже некогда было, а приказали просто расстрелять, ну и впопыхах, уже садясь на коней, дали по нас несколько выстрелов, товарищей насмерть убили, а меня Бог помиловал: только поранили, значит… Одначе ж я все-таки из опаски думал, что лучше мертвым прикинуться, и притворился эдак. А они, верно, подумали, что убит, и не трогали больше, и сейчас же все ускакали… И лошадей наших угнали, проклятые!.. Больно уж лошадей-то жаль, ваше скородие!.. (вся история взята из рапорта частного военного начальника Келецкого уезда военному начальнику Радомского отдела от 7-го мая 1863 года (Военный журнал от 19-го мая. "С.-Петербургские Ведомости" 1863 года, № 113) о смерти Полоцкого пехотного полка капитана Никифорова) Я его не нашел, но причем тут рапорт про Польское Царство если у вас Робак бегает по Литве и Гродненской губернии?)

Похоронили майора, попрощались с теплыми воспоминаниями и пошли на поиски изуверов в лесу. Удача, поймали еврея на кляче, обыскав нашли в сапоге мандат на должность сельского жандарма народового ржонда, надписанный на имя Сруля Шепшела (Крестовский, ну можно же в драматичных моментах такую хрень не писать! СМИШНО)Ходячая карикатура на сына Израиля призналась, что действительно состоит в должности сельского жандарма, на обязанность которого возложено шпионство за русскими властями и войсками, своевременное предуведомление о их мероприятиях и движениях, а также наблюдение за поведением жителей; признался также, что должность эту принял, во-первых, потому, что получает за нее десять рублей жалованья — "алежь кепсько плацон', лайдаки!", (Да скверно платят, негодяи!) а во-вторых еще — и это главное — потому, что такая почетная должность внушает обывателям "вельки страх" к его "властной персоне", а за этот страх он может взимать с них в свою пользу разные негласные поборы. Затем открыл он, что о назначении отрядов против Робака тотчас же дано было знать по секрету местному «начальнику» народных жандармов, "аж з Августова", и чуть ли еще не по телеграфу, и что о выступлении "гузарськего шквадрону" известил его тоже сельский жандарм из соседнего местечка, который был предуведомлен таким же образом другим своим товарищем-соседом и в свою очередь успел предупредить его, еврея, прискакав во весь дух окольными путями, а он, Сруль Шепшел, уже известил "его превелебну мосць пана ксендза Робака, ктуры был тутай, алеж як задал драпака, так аж до тых час драпье!".

За хорошую награду еврей хотел сдать хоть самого Робака и его банду, но все кривил душонкой надеясь получить максимальную выгоду, пока на него наставили сабли и пистолеты чтобы не сбежал и повел эскадрон по дороге к ксендзу, а не в засаду Ржонда.

[Redbell 2,353]

Охота за мятежниками и развязка

Хвалынцев с отрядом по указке еврея вышел из леса на на открытую и широкую поляну, тонувшую в тусклом и слегка туманном сумраке вечера, сквозь который там и сям мигало несколько огоньков в каких-то двух-трех деревнюшках. Было тихо и на земле, и в воздухе, только собаки заливались где-то около жилья да болотные жабы далече в каком-то тенистом ставку, под корявыми вербами, поднимали вечерний концерт, монотонно выводя свои урчащие и своеобразно-мелодические стоны. Там они столкнулись с конным разъездом, который назвался "спасительным отрядом" по душу майора Лубянского, тот раненный казачок добрался до гарнизона и сообщил о беде с покойным майором. Они на скаку надеялись найти банду ксендза, но столкнулись с Хвалынцевым и его отрядом. Объединив силы, они совместно решили отправиться на поиски банды мятежников, но решили переждать в ближайшей деревни четыре часа, пока передохнут кони и до них доберется пехотные подразделения.

         Недолго отдыхали, в деревне послышался крик: — Ваше скородие! языка в стодоле поймали! Только молчит, не сказывается, шельма! — доложил вдруг бойкий казачий урядник, за которым несколько товарищей вели скрученного повстанца, в чамарке, в штыфлях и в рогатывке. По всем наружным признакам, это был один из представителей "дробной шляхты" польской, а его костюм указывал на несомненное знакомство с лесом. Ветохин приказал препроводить его для расспросов в казачью полусотню, где нагайки очень скоро развязали упорный язык шляхтича. Оказалось, что это был один из членов шайки Робака, оставленный здесь для наблюдений за отрядами, по случаю отсутствия местного жандарма. От него же было узнано, что Робак, бывший здесь часа три назад, ударился наутек к Неману, по направлению к замку графов Маржецких. Это показание совершенно согласовалось со сведениями, добытыми на пути от Сруля Шепшела. Медлить было нечего. 
На следующее утро Хвалынцев с отрядом и проводником плутал вокруг замка Маржецких, еще раз выслушав обещания у пойманного шляхтича, что он обязательно приведет их Робаку, его пока отказался его расстреливать. Думая, что тот их водит за нос пока ксендз убегает за Неман.

Около десяти часов подошли к замку Маржецких. Вызвали старика «каштеляна», который с низкими поклонами объявил, что ни о каких повстанцах у них и не слыхать, что сама ясневельможна пани грабина рано утром сегодня уехала "до Августова", и что, если угодно, отряд может осмотреть весь замок, обыскать все службы, всю «экономию», и в заключение весьма радушно предложил людям водки, шинки и хлеба, а коням оброку и сена. Люди были голодны, да и запас фуража истощился, и потому Хвалынцев не отказался ни от того, ни от другого. Пока вахмистр с несколькими гусарами, на всякий случай, для большего удостоверения, наскоро делали осмотр замка и служб, все припасы были уже розданы по рукам. Благодаря распорядительному каштеляну и расторопным челядинцам, все это было исполнено менее чем в десять минут.

Хвалынцев предложил плату — каштелян наотрез отказался и пояснил, что ясневельможна пани грабина раз навсегда приказала давать русскому войску безвозмездно все, что бы ни потребовалось.

— Ну, а повстанцам вы тоже даете? — усмехнулся Хвалынцев.

— Э, те и сами возьмут, когда нагрянут! — уклончиво ответил старый каштелян и с низкими поклонами проводил со двора команду.

Подкрепясь перед этим сном, а теперь пищей, люди Хвалынцева стали гораздо веселей и бодрей. Запалили носогрейки, повели между собой разговоры, послышались шутки; один взводный балагур очень живо и смешно изображал каким образом ксендзы заманивают панков до лясу — и Бог его знает, откуда и как он все это так характерно и типично подметил.

Вскоре обнаружились следы недалеко от замка, которые урядник ни с кем не спутал: мятежники ушли через переправу на другой берег.

Начали готовить плоты и лодки для переправы, брали бревна и собирали транспорт. Шляхтич вымалил у Хвалынцева чтобы ему отпустили руки из-за синюшнего цвета кожи, что сделали и он после молитв побежал помогать строить плоты. Вскоре он попытался сбежать переплыв Неман в одни руки, когда попытались застрелить, он попал в бурное течение и его унесло на дно. Через некоторое время все переправились на другой берег для поимки отряда ксендза.
     Старые высокие сосны и между ними густой, хорошо выросший ельник, перемешанный с ольхой и осиной, приняли в свою прохладную сень маленький отрядец Хвалынцева. Зоркие и сметливые казаки вели путь по «сакме», которая все далее и далее углублялась в пущу. Сначала почва была суха и песчана, а потом вперемежку пошли болота. Старые пни, поросшие мохом, вывороченные корчи и между ними большие болотные ямы, наполненные разными гадами, представляли на каждом шагу преграду для движения. Местами лес до того становился густ и болотист, что казалось бы, только с опытными проводниками можно было проникать в его глубину, а между тем казаки, никогда не бывавшие в этой пуще, ничтоже сумняся, пролагали себе дорогу по одной лишь «сакме», то есть, говоря вернее, просто по какому-то чутью, по врожденному нюху и сметке. Эта обширная пуща далеко не во всех концах и урочищах своих известна жителям редких лесных деревень и поселков; хорошо знают ее только «кутники», одиноко живущие в лесу, да и тех-то сведения иногда простираются не далее нескольких верст в окружности своего жилища. Но вот болота перемежаются иногда с «грудом», где почва становится суха и возвышенна; здесь множество грибов и ягод, земляника рдеет по склонам небольших пригорков, кучи бурелому валяются повсюду и мирно истлевают себе, долгие годы не тронутые ничьею рукою. Высокие кусты орешника разрослись местами так густо и часто, что с трудом пробираешься сквозь эту массу зелени: в двух шагах ничего не видно. Глубокомирным, вековечным и глухим покоем веет под сенью пущи, так что Хвалынцеву, который невольно отдался впечатлению этого леса, вдруг показалась дикою самая мысль о вражде, войне и крови среди этой поэтической тишины и покоя. Тут скорее всего проникали в душу исторические воспоминания седой, баснословной древности. Так и казалось все, будто на этих пустынных "урочиськах" встают образы Кейстута, Скиргайло, Ольгерда, Гедымина, Миндовга… Празднества в заповедных лесах в честь Перкуна, жрец и поэт Лиздейко, священный неугасимый знич и его весталки-вайделотки.
Бах, начались выстрелы, из лесной чащи по Хвалынцеву и его отряду начали вести огонь стрелки мятежников. Те давали одиночные выстрелы которые даже не долетали до позиций отряда русских из-за слабого пороха или плохого качества ружей или бились об деревья как кусочки олова. Командир эскадрона ворвался в цепочку пеших солдат Робака, однако, к ним начала двигаться конница мятежников и чтобы не попасть в окружение к ним двинули полуэскадрон гусар, а Хвалынцев со своим взводом наблюдал через бинокль интересную картину: среди отрядов мятежников кружила какая-то личность в белой конфедератке с пунцовым плюмажем, фиолетовым кунтушем и шлейфом бледно-палевого платья. Над повстанской кавалерией, остававшейся пока без движения, колебались черные с белым значки на сверкающих пиках, а посредине фронта и несколько впереди его развевалось красивое знамя: одна сторона пунцовая, другая белая, на пунцовой — белый орел и серебряная надпись, а на белой виден образ какой-то; золотая бахрома блистала вокруг полотнища. Что-то знакомое сказалось Хвалынцеву в этом красивом знамени, и сказалось скорее чутьем каким-то, чем по точному определению. Он стал вглядываться пристальнее. "Неужели… Боже мой, неужели это знамя Цезарины?!. Кажется, оно… Оно самое!" не без внутреннего волнения подумалось Константину, и он снова перевел бинокль вправо, на эффектную амазонку. Левой стороны, ближе к амазонке, стоял гусарский эскадрон, готовый к бою; с правой, в центре, сверкала колонна косиньеров, красовались "красные черти" и траурно чернелись «несмертельные» со своим роскошным знаменем. После начала движения основной кавалерии мятежников, Хвалынцев месте с остальной кавалергардой приготовился встречать недругов в пиковом бою и размахивая саблей против патриотов в их "интересных нарядах".
 

Между противниками оставалось уже не более полутораста шагов расстояния, как вдруг…

— Марш-маррш!!! — скомандовал Ветохин — и эскадрон, как стрела, пущенная из лука, всей стройной массой в одно мгновенье, молча, ринулся на повстанских всадников, так что только земля дрогнула и загудела под копытами да ветер засвистал в ушах, шумя флюгерами грозносклоненных пик. Повстанцы не выдержали и дружно дали тыл еще до удара. Гусары налетели на бегущих, послышался гул и шум размашистой сшибки, треск ломаемых пик и лязг скрестившихся сабель, глухой звук наносимых ударов, стон, проклятия и крики о пощаде. Одни из повстанцев разметались по полю, а другие, ошалев от страху, неслись так-таки прямо на свою пехоту. Там поднялось смятение ужасное, кутерьма, суматоха, паника.

— Панове косиньержи напршуд, бо тыральеры не пршимаен'!  (Господа косиньеры, вперед, потому что стрелки не выдерживают). — слышатся голоса каких-то начальников.

— Инфантэрия на бок, альбо до лясу… Язда скаче! Мейсце для езды… Мейсце!  (Пехота в сторону или в лес. Кавалерия скачет! Место для кавалерии!) — кричат и машут другие.

— Уцекайце, Панове косиньержи, бо з тылу гарматы стоен'! (Удирайте, господа косиньеры, потому что в тылу пушки стоят). — возвещают третьи, которым со страху вдруг почудились в тылу небывалые пушки.

Все это, как стадо баранов при степном пожаре, металось из стороны в сторону, не зная как быть, не понимая что делать.

Русская пехота с барабанным боем открыла энергическое наступление.

— Матка Божска!.. Пане м****е, змилуйсен'! Ратуйтесен' панове!.. До лясу!.. Прендзей до лясу!.. Не даваць пардону! — носятся над повстанскими кучами разные голоса и возгласы.

Казаки Малявкина, оставя всех этих «несмертельных» и "красных чертей" на жертву гусарам, с фланга бросились лавой на польскую пехоту. В одну минуту и «тыральеры», и «косиньеры» образовали из себя какую-то жалкую кашу; одни кидались на колени и протягивали руки, взывая о пощаде, другие, побросав оружие, пустились что есть духу бежать под защиту леса.

— Прендко! — со смехом кричали им вослед казаки, действуя не столько шашкой, сколько нагайками по спинам. — Прендко, панове! Шибче беги! Утекай поскорее, а то вдругорядь не уйдешь!

Одна только кучка, человек в десять, лучших, наиболее храбрых людей, со всех сторон ощетинясь штыками да косами, стойко оставалась на месте, не подпуская к себе казаков. Душой этой горсти храбрецов был Бейгуш, под которым еще в самом начале дела была убита лошадь. Теперь же, в минуту крайней опасности, видя, что уже все гибнет, он схватил винтовку убитого стрелка и одушевленно кликнул клич окружавшим его людям; но из всей толпы едва лишь десять-двенадцать человек отозвались на призыв начальника. Несколько казаков гикали и кружились около ощетинившейся кучки, но ничего не могли с нею поделать, пока не подбежала пехота и кинулась на нее в рукопашную. Обе стороны дрались с остервенением, и в особенности повстанцы, для которых дело шло не о победе, а только о том, чтобы купить себе смерть возможно дорогой ценой. Тут беспощадно работали штыки и приклады, но эта ужасная, кровавая работа продолжалась не долго: в две-три минуты все было кончено, горсть храбрецов не существовала. Избитый прикладами и раненный штыком, Бейгуш упал, но не просил пощады. Один из солдат занес уже было над ним штык, чтобы «прикончить» его на месте, но к счастию или несчастию Бейгуша, молодой прапорщик, командовавший взводом, на долю которого досталась борьба с храброй кучкой, стремительно кинулся к солдату и в роковой момент отвел рукою штык в сторону.

— Не тронь! Это начальник! — закричал он. — Бери его в плен, ребята!.. Живьем бери!

 

Вдруг, Хвалынцев заметил, что мимо его, в нескольких шагах расстояния, одиноко несется красивый всадник, в руках которого развевается знакомое знамя. Этот всадник видимо торопился уйти с места сшибки, направляя своего коня в ту сторону, где отдельно от всех стояла скорбная и бледная Цезарина, которую ксендз Игнацы и английский грум с двух сторон умоляли пощадить себя, уходить, спасаться как можно скорее. Но она словно бы и не слыхала или не понимала ни просьб, ни доводов и продолжала стоять в каком-то немом и окаменелом состоянии.
Поскакав к знакомому хорунжему и ответив: - из мертвых воскрес? 
Рубанул Хвалынцев того по лицу саблей и забрал знамя у Жозефа, а тот потерял равновесие и свалился с коня.

Константин раздумчиво замедлился на мгновенье и… беззаветно поддался соблазну внезапно мелькнувшей ему мысли. Задержав коня, он тихо подъехал к Цезарине.

— Графиня, я сдержал свое слово! Как видите, я взял и несу ваше знамя… (вспомнил как она его соблазнила в первой книге)

Но вдруг раздался выстрел из револьвера, и в тот же миг Хвалынцев почувствовал, как что-то с необычайной силой ударило его в правую лопатку. Он коротко вскрикнул, зашатался в седле и поник головою. Рука его тихо выпустила знамя и, вместе с ним, Константин без чувств упал к ногам Цезарины.

— Честь спасена, графиня!.. Не знаю, я, кажется, ранен, но наше знамя не взято! Я возвратил его! — кричал поднявшийся из пыли Жозеф, подбегая к своей амазонке и потрясая револьвером, одно гнездо которого удачно было разряжено на Хвалынцеве.

— Подите прочь!.. На вашем лице виден след фухтеля, — с холодным презрением проговорила ему Цезарина и, отвернувшись, отъехала в сторону на своем Баязете.

В это время на Жозефа налетели два гусара, случайно видевшие издали его выстрел по Хвалынцеву.

— О, ля Бога!.. Змилуйсен', пане! — едва успел воскликнуть красивый знаменоносец, как острие пики сверкнуло у его груди, и в то ж мгновение выдернулось из нее, покрытое алою кровью.

Другой гусар, занеся свою саблю, подскакал к Цезарине, но вдруг рука его остановилась в самом начале разящего движения; осадив своего коня, рубака с самым наивным изумлением глядел в лицо увернувшейся и отскочившей женщины.

— Тьфу, ты черт! — воскликнул он наконец, оскалив широкой улыбкой свои белые зубы, — я думал что путное, а это баба!

И покачивая головою, гусар со смехом над своей ли неудачной попыткой, или над «бабой», которую принял за повстанца, отъехал прочь от Цезарины.

— О, ля Бога!.. Пани грабина! — с новыми мольбами приступил к ней чрез минуту бледный, перепуганный ксендз, который в то время, пока налетевший гусар предавался недоумению, успел вместе с грумом "дать драпака" в соседние ореховые кусты, но заметив оттуда, что опасность миновала, пересилил свой страх и вернулся к графине с последней попыткой. — О, ля Бога! — молил он чуть не со слезами. — Пощадите!.. вы губите даром и себя, и нас. Ну, что тут делать?!. Все кончено… ничего любопытного больше не будет… Умоляю в последний раз, ускачемте, пока есть время, пока нас не забрали!..

— Да, вы правы: больше здесь нечего делать! — с горечью вздохнула Цезарина, и дав хлыста Баязету, поскакала в кусты с ксендзом и грумом.

Через минуту она уже была среди густой чащи, совсем в стороне от того направления, по которому пехота русского отряда вела по лесу дальнейшее преследование рассеянной банды.

Граф Сченсный Маржецкий успел ускакать еще гораздо ранее, воспользовавшись той минутой, когда Цезарина, около которой он, сконфуженный и ничтожный, вертелся без всякого дела, предложила ему атаковать русских гусар. Граф Сченсный повез это приказание пану Копцу, а сам, под шумок, когда "несмертельные шквадроны" с гамом и гвалтом ринулись вперед, благоразумно ретировался в лесную чащу.

В боковом кармане его оставалось еще до девяти тысяч рублей "народовых денег", полученных на содержание банды, а с эдаким кушем, при некоторой удаче — лишь бы только м****ей не встретить! — не трудно было пробраться за границу и, по примеру уже многих довудцев, на некоторое время зажить во все свое удовольствие где-нибудь в Дрездене или в Париже, вещая по курзалам да по клубам о своих подвигах во славу и за свободу дорогой "ойчизны".

Цезарине тоже вполне благополучно удалось ускакать с места боя, благодаря тому обстоятельству, что внимание двух гусар было отвлечено Хвалынцевым. Рядовой, заколовший Жозефа, тотчас же спрыгнул с коня и наклонился над своим офицером.

 

— Жив? — тревожно спросил он у остававшегося гусара, который, склонясь над Хвалынцевым, поддерживал на своем колене его голову.

— Так точно-с!.. изволят быть живы, ваше высокоблагородие!

Майор слез с коня и заботливо осмотрел раненого.

— Куда угораздило? — осведомился он с ласковой, ободряющей улыбкой.

— Не знаю… боль во всей спине, но… кажись, что в правую лопатку, — ответил тот, стараясь подавить в своем лице невольное выражение страдания и боли.

— Ну, в таком случае, поздравляю с первой боевой раной и с крестом за храбрость!.. Сколько могу судить, рана вероятно не опасная! — весело ободрял Ветохин, пожимая Хвалынцеву руку, и тотчас же сдал его на попечение одному из своих ординарцев, приказав взять под раненого телегу и как можно скорее привезти из обоза эскадронного фельдшера, чтобы на месте же сделать первую перевязку.
Все отправились в Гродно, пойманного Бейгуша отвезли вместе с пленными в город, в числе убитых повстанцев пленные кавалеристы называли пана-полковника Копца и адъютанта Поля Секерко. Что же касается до ксендза Робака, то этот ловкий партизан-вешатель успел-таки скрыться с двумя или тремя из ближайших своих помощников, покинув всю остальную банду на жертву казакам.

       Сам Хвалынцев опять вернулся лазарет, где на этот раз ему встретилась его "первая влюбленность" в лице Татьяны Николаевны из первой книги, а так же знакомый врач Холодец и его университетский товарищ Устинов. Залечиваю свою рану тот в тепле своих друзей надеялся на искупления из-за участия в "польской праце", зная что мятеж еще не подавлен и его ждет одно знаменательное событие в осознании как глубоко он был вовлечен в этот ПЛАН. 

[Redbell 2,353]

Хвалынцев и Муравьев, Ржонд против Ржонда. 

Старый друг Хвалынцева-Устинов подробно рассказал ему про передрягу со студентом Шишкиным(одним из героев первой книги/), которого прогнали из гимназии за антиправительственный стих "Орел", из-за чего он стал интересной фигурой для комитета "Земля и воля". Он вместе со своим куратором Свиткой пробовал вдоль Волги устраивать крестьянские волнения: зачитывали манифест об обмане царем крестьян и об участии в бунте за получении своей земли от обманщика-императора. Но в одной деревне на них набросились крестьяне не став слушать эту провокацию из-за чего они сбежали в Питер, а от туда Шишкин добрался до Казани где работал в паромной компании, пока его не опознали те самые крестьяне которые их со Свиткой хотели отдать жандармам. Пои итогу-попал на каторгу. Хвалынцев отметил, что знает этого Василя Свитку, но не уверен что так хорошо как-то либо еще, после он рассказал Устинову про его участие в деятельности польских мятежников и сказал, что напишет добровольное признание губернатору Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , который прибыл в Вильно для наведения порядка в Литве. 
 

И он, в возможно краткой, сжатой и точной форме письма, стал диктовать Устинову всю последовательную историю своего вступления в заговор, своих отношений с "Варшавским Отделом Земли и Воли", и своих разочарований по поводу подложного адреса на имя великого князя Наместника, последствием которых был удар кинжалом "за измену делу". Цезарина не была названа в этом письме: он не хотел компрометировать и путать в свое дело женщину, и только рассказал о ней Устинову, чтобы не оставлять для него загадкой главную причину своих сумасбродных увлечений делом, совершенно для него чуждым.

Был назван в письме поручик Паляница, о котором в то время имелось уже положительное официальное сведение, что он убит при Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , в деле с Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , в банду которого бежал незадолго до того времени; названы были еще Добровольский, открыто командовавший шайкой, Веллерт и Кошкадамов, заведомо бежавшие за границу, и наконец Василий Свитка — псевдоним безусловно загадочный для самого Хвалынцева. Письмо было написано просто и правдиво и от начала до конца дышало искренностью и горячим увлечением. — "Я не смею рассчитывать на милость и не прошу пощады, говорилось там в заключение. Я ожидаю заслуженной мной кары и приму ее как должное и справедливое возмездие, во искупление моих заблуждений и ради очищения своей собственной совести, ради нравственного примирения с самим собой".+-*
Устинов только намекнул, что за такое его не ждет не самый добродушный прием: на следующее утро все было исполнено по желанию Константина и письмо в тот же день пошло по назначению, а к ночи местный военный губернатор получил уже из Вильны лаконическую телеграмму: "Немедленно арестовать корнета Хвалынцева, впредь до дальнейшего о нем распоряжения".

Арест продолжился всего несколько недель, друзья помогли залечить рану, находясь на гауптвахте Константин Семенович получил от жандарма следующее послание: Вы едите в Вильна к губернатору! Ж/д и добро пожаловать в Вильна!
На приеме у губернатора, Хвалынцев с жандармами увидели огромную толпу  из старост, дворян, ксендзов, где так же были старые знакомые поляки еще по первой книги которые заискивали перед русскими чиновниками, а теперь пришли к Муравьеву за доказательством своей верности перед империей.  Вглядываясь пристальней, Хвалынцев, среди дворянской группы, заметил и своего знакомца, пана Котырло, который тоже явился сюда с заявлением о своем всегдашнем «наивернопреданьстве», лелея мысль "о примиренью и забвенью". Над этими двумя группами ксендзов и панов, по преимуществу, веял дух томления и уныния, который они старались прятать под личиной кротости и покорства. 
После окончания аудиенции вместе с жандармами Константин отправился в кабинет Муравьева, тот сразу его встретил и сказал, что верит в искренность его личного признания и находит  интересной личностью для общего дела.

 

 Я зову вас к себе именно для крестьянского дела, — заметил он, подымаясь с места, причем, конечно, поднялся и Хвалынцев. — В здешнем Крае это теперь самое настоятельное и святое дело, для которого мне прежде всего нужны честные люди. Но, — продолжал генерал, — прежде чем приступить вам к работе, я хочу, чтобы вы вполне познакомились с моим взглядом на условия жизни этого края. Помните, что Северо-Западный край — Россия, а проживающие в нем враждебные России поляки и ополяченные сотрудники польской справы суть изменники и мятежники, без всяких облегчающих обстоятельств. Мои меры круты, я знаю это, но все мои меры истекают из одного основного положения: очистить эту русскую землю от всего польского наноса, истребить, искоренить все, что польская интеллигенция, русской жизни враждебная, исподволь успела вдавить крамольного в русскую почву и которая в течение пяти веков терзала здесь Русскую землю. Вы должны твердо помнить и глубоко сознавать, что здесь народ — русский, шляхетство — ополяченное, а каждый вновь воздвигаемый костел — новое знамя для мятежной борьбы против русской жизни. Таков окончательный вывод исследований минувших судеб и настоящего положения западной России. И когда, с изгнанием полонизма, ополяченный Западный край снова станет русским, тогда немыслимо будет никакое восстание и в Польше; тогда исчезнут и иноземные надежды иметь в поляках постоянную фистулу против силы России.
Согласившись в деле освобождения края от поляков, Хвалынцев вернулся в Гродно за своими вещами, потому что приехал в Вильно в том что на нем было одето. На ж/д ему опять попались "старые знакомые": бывший нигилист и кормилец социалистической коммуны Полояров вместе с философом Подхлютиным, те рассказали что едут помогать Муравьеву в очистке края от поляков, а еще что Полояров стал защитником Отечества  и начал поливать своих старых друзей во всех грехах, не забывая отмывать свои.  (Здесь Крестовский стебется что при Муравьеве вот такие "Выскочки" наполнят Беларусь и устроят такую веселую жизнь, что крестьяне охотнее буду слушать эсеров и большевиков чем императора в будущем).

Что там мятежники? А с приездом Муравьева в Вильно в мае 1863 они вначале шутили, что приехал Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , но реальность оказалась иной с той самой фразой которую используют как легенду: Известен анекдот, из-за которого за Муравьёвым закрепилось прозвище «Вешатель»: после подавления польского восстания 1831 года, в котором он активно участвовал, на поступивший вопрос одного из польских шляхтичей Гродно, не является ли новый губернатор «родственником моему былому знакомому Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , который был повешен в 1826 году?», Муравьёв ответил: «Я не из тех Муравьёвых, что были повешены, а из тех, которые вешают». Герцен будет в Колоколе не раз ссылать на это.

Муравьев застал Край в полном разгаре мятежа. С разбитием шаек на одном месте, они мгновенно являлись на другом, возникая из рассеянных остатков. Более мирная часть "белого" дворянства ютилась на «гражданских» местах революционной организации, тогда как более воинственная или «завзятая» ушла в банды. Все что было из шляхетства в боевом настроении, уже ратовало в лесах, а женщины насмешками и мольбами, обольщениями и ценой собственного целомудрия выгоняли "до лясу" и последних из оставшихся почему-либо дома. Магнаты рассчитывали на "широкие плечи" влиятельных защитников, которые будто бы найдутся для них в Петербурге, и пребывали в полной уверенности, что правительство не решится применить к ним лично никакой чересчур уже резкой и крупной меры, а ксендзы точно так же были твердо уверены, что они ни в каком случае не подлежат действию закона, применяемого к мирянам, что их судить может только Рим и установленная от него католическая церковная власть, в которой они всегда найдут защитников, а не судей, и эта уверенность ксендзов в личной своей безопасности и в безнаказанности в начале восстания была несокрушима.
По итогу, видя в ксендзах идеологов мятежа, Муравьев начал с них: 22-го мая 1863 викарный ксендз Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , за возбуждение в костеле народа к мятежу, был приговорен к смертной казни, в Вильне, на торговой площади. День был базарный, почему и собралось в город множество окрестного народа. В толпу были пущены уверения, что Муравьев на подобную меру не отважится, что "сам Напольон" ему этого не позволит, что это будет безрассудный вызов римскому папе, что вся латинская Европа вторгнется в пределы России искать возмездия за Ишору, что это только шутка, которая устраивается ради театрального эффекта, чтобы напустить страху и сейчас же помиловать. Но когда всенародно, среди бела дня, грянул залп — в толпе раздались стоны и вопли виленских горожанок. Первая паническая весть с необычной быстротой разнеслась по целому Краю.
После этого последовали казни ксендз Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. -5 июня в Вильна и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. -24 июня 1863 в Лиде. Всего было казнено 8 ксендзов на территории Северо-Западного края. Муравьев посчитал что крутыми мерами он быстрее подавит мятеж, а также займется очисткой края от Полощизны. 27-го мая, граф Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , предводитель шайки, разбившей транспорт с оружием близ Креславки, был расстрелян в Динабурге. 28-го мая, в Вильне повешен захваченный предводитель банды Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , уличенный кроме того в разграблении сельских правлений, общественных дел и в повешении должностных лиц. 6-го июня, в Ковне, расстрелян корнет Белозор (хз, кто это), взятый с оружием в руках, а в Могилеве тот же приговор исполнен над поручиком Корсаковым(Русский?), над двумя прапорщиками Манцевичами и над предводителем шайки, эмигрантом Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (приколист, который с крестьянами тусовался пока его отказывались брать другие мятежники).  а 15-го июня повешен в Вильне военный воевода Литвы и Белоруссии, капитан Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. .(Сераковский или Доленго, с приездом в Вильну, изменил партии красных и перекинулся на сторону белых, Истребление помещичьих шаек в Витебской и Могилевской губерниях, равно как и поражение Сераковского при Гудишках, были громовые удары, понесенные белыми в течение апреля месяца. Красные с самодовольством смотрели как гибнут их противники: поражение при Гудишках они приветствовали как собственную победу, РАТЧ отжигает).
Но при самом решительном и беспощадном напоре на крамолу, Муравьев понимал, что ему следует действовать с величайшей осмотрительностью и тактом, дабы, восстановляя законную власть, не подать ни малейшего повода к явному противодействию ей, не дать случая никакой шальной выходке, в присутствии власти, оказать ей неуважение или ослушание. Вслед за истязаниями, произведенными на панской мызе, — мыза тотчас же была разрушаема до основания; за истязаниями в шляхетской "околице", — околица немедленно сжигалась, шляхта выводилась на поселение в Сибирь, и вслед затем плуг белорусского хлопа вспахивал самое место мятежного поселка, чтоб и следов его не оставалось. Несколько таких своевременных примеров, — и неистовства шляхты сразу же прекратились. Дворяне-землевладельцы и католическое духовенство, а особенно высшее, были поставлены в неизбежную необходимость, без всяких уверток, ясно и категорически высказаться, намерены ли они быть верноподданными. Это было для них тяжелее всего, особенно же ввиду соблазнительного уведомления князя Чарторыйского, что 16-го июня иноземная помощь непременно будет уже на месте, в пределах Польши и Жмуди. Такое уверение магически действовало и на белых, и на красных, которые решили держаться до прибытия англичан, французов и австрийцев, во что бы то ни стало, а между тем следы революционной литовской организации вскоре начали быстро разоблачаться. Белый Ржонд оказался очень скоро в опале: 20-го мая был арестован один из самых "сильных умов" и наиболее видных "филяров велькего будованья", крупный собственник граф Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , а к 1-му июня крупные помещики Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. уже сидели в крепости. Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , уцелевший четвертый член комитета белых, отказался от всяких дальнейших действий и совещаний. Таким образом, "Литовский Отдел" партии белых был разрушен в первые же дни Муравьевского управления, а с падением этого белого комитета, в котором собственно и заключалась вся нравственная и материальная сила восстания, перестал действовать и "Петербургский Отдел" со своим коммисаром Иосафатом Огрызкой. Красные снова стали у кормила революционной власти и сгруппировались около железнодорожного чиновника Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  (наместника Варшавского Ржонда в Литве с начала восстания в марте 1863 ), которому варшавский ржонд передал главную власть над "Литовским Отделом".
 Но тут у нас появляется Василь Свитка, но на самом деле это-Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (глава Красного Ржонда Литвы), все это время у Хвалынцева под боком был лидер красных в Литве, который готовил свой план мести "белому" Ржонду Литвы за его отстранение в самом начале восстания и попытками устроить социальную революцию с бунтом крестьян. Сын бедного шляхтича из-под Свислочи, бывший студент юридического факультета Петербургского университета, решился привести в исполнение свой давно задуманный план. С помощью происков в Варшавском ржонде, перед которым доселе он разыгрывал смиренную роль покорнейшего слуги, ему удалось добиться того, что Центральный Комитет назначил новыми членами в Литовский Отдел людей, рекомендованных самим же Калиновским. Эти люди — собственные его креатуры, находились у него в полной нравственной зависимости. Таким образом под Дюлораном очутились помощники, замыслившие крамолу против крамольного ржонда. Близорукий Дюлоран, ничего не подозревая, рекомендовал их с наилучшей стороны членам Варшавского Центрального Комитета, а между тем Калиновский, помимо его, объявил себя самовластным и независимым диктатором Литвы; креатуры его охотно приняли "министерские портфели", и одураченный Дюлоран, боясь признаться, что проспал диктатуру Калиновского, поскакал в Варшаву с докладом, будто "генерал Муравьев разбил уже вдребезги всю литовскую организацию" и будто дальнейшее сопротивление там невозможно. Варшавский ржонд совсем уже из посторонних рук узнал в чем кроется истинное дело, и встревожась отложением Калиновского, послал к нему его университетского товарища Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. «уломать» нового диктатора, урезонить его не отделяться от ржонда, во имя любви к общей польской отчизне. Но тщетно бегал Авейде на виленское немецкое кладбище для свиданий и переговоров с Калиновским. Этот последний не соглашался ни на что и заявил, что ему дела нет до «Короны», что Литва и Белоруссия совершенно особое и самостоятельное государство и что "такой глупой башке, как Варшава, нельзя вручать судьбу Западного края".

Улучив возможность в контроле ресурсов белого Ржонда, Калиновский с Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  составили такие инструкции для поддержания порядка в краю, что вызвали ужас у белого дворянства, Малаховский описал ее так: «Пусть хотя бы один угнетатель крестьян захрипит на виселице перед прежними своими неграми за донос, за невыполнение приказа и долга, за неизгладимые и невознаградимые обиды, принесенные народу». Между тем «белые» увидели уже ясно всю безвыходность своего положения; 16-го июня прошло, а иноземная помощь не явилась, зато Муравьев день ото дня все больше и суровее налагает на них свою железную руку. Литовские паны исподтишка стали «отцураться» от восстания, заявлять себя невинными жертвами, сваливать всю вину на красных и уже подумывали о поднесении верноподданнического адреса. Заварив кашу, они спешили теперь удалиться от ее расхлебывания. Тщетно диктатор Калиновский внушал своим подручным, что "революционные власти должны с неподатливыми жителями обращаться суровее власти правительственной". Страх закона пересилил страх революционного террора. 

 

27-го июля 1863 торжественно был представлен дворянством верноподданнический адрес. «Красные» пришли в ужас. Они очень хорошо понимали, что одними своими силами, без нравственной и, главное, без материальной поддержки дворянства, в Литве они ничего не поделают, крестьян поздно звать на восстание из-за раздачи земли Муравьевым как способа борьбы с пропагандой из "Мужицкой правдой", а потому решили удержать силою террора выскользающее из заговора дворянство. Но Муравьевские меры нагнали такого страху, что из местных жандармов-кинжальщиков, несмотря на все старания Калиновского, не нашлось ни одного, который решился бы привести в исполнение кровавый декрет диктаторского трибунала. За наемными убийцами пришлось посылать в Варшаву и вот, в отместку за адрес, 29-го июля, по приказу Малаховского: в квартиру виленского губернского предводителя дворянства г. Домейко, вошел под благовидным предлогом неизвестный человек, нанес ему несколько ран кинжалом и скрылся на улице.

Следствия этого покушения были до того ужасны для литовской организации, что Калиновский и его друзья назвали "июльской катастрофой" удар, разразившийся над ними. Убийца и его товарищ были пойманы, несмотря на то, что обрили себе усы и бороды и перерядились в женское платье. Весь город в одну ночь был подвергнут общему повальному обыску, причем открыты все городские жандармы-кинжальщики (Н.К. Имеретинский замечает об этом: "Литовские кинжальщики, в большинстве гимназисты, аптекарские ученики и тому подобная молодежь, были слишком трусливы и неопытны до того, что даже боялись вида крови. Варшавский Жонд ["правительство" повстанцев] не мог добиться от них не только покушения на Муравьева, но даже на Домейку, махнул рукою на виленских кинжальщиков и приискал себе варшавяка Беньковского. Этот был цирюльник, не боявшийся крови, притом отчаянная голова. Ему пообещали крупный куш, выдали порядочный задаток и ловко спровадили в Вильну. На суде я видел его сам: рослый, рыжий, безусый парень, с упрямым, озлобленным выражением лица, словом истый сорви-голова. На допросы он отрывисто отвечал сквозь зубы: «так ест!» (да!) или же: «ни!» (нет!). Больше этого подсудимый ничего не говорил. Перед казнью он успел выломать из кровати кусок железа и хотел напоследок убить председателя комиссии генерала Соболевского, так что на казнь его везли в ручных кандалах с особым приспособлением, связывавшим пальцы"), вся городская организация и все управление диктатора. В течение августа семь человек ближайших исполнителей террора были повешены в Вильне. Эти казни и аресты нагнали на заговорщиков такой панический ужас, что из Вильны разбежались все уцелевшие приспешники диктатора. Калиновский остался один, и даже ржонд варшавский прекратил свои домогательства укротить и подчинить его своей власти. Варшавский Ржонд хотел теперь помимо его отвоевать себе Северо-Западный край и потому снова собрал шайки с Августовской губернии, для вторжения в пределы Гродненской и Ковенской территории. Августовские крестьяне ответили на эту новую попытку известной депутацией, которая 6-го августа явилась к Муравьеву, прося его принять августовских крестьян под свою защиту для спасения от неистовств и насилий.

"Июльская катастрофа", так сказать, наступила мятежу на горло и окончательно задавила его в Северо-Западном крае. Дальнейшие проявления были уже только агонией, предсмертными его судорогами. Такие результаты были достигнуты глубоко обдуманными, а главное — решительными мерами. Исполнено было то, что до того почиталось невозможным.

[Redbell 2,353]

Конец восстания

Хвалынцев вернувшись из Вильно рассказал друзьям о своем новом статусе у генерал-губернатора Муравьева и переключился на Татьяну, с который у него осталась недосказанность.
Параллельно оклемался Бейгуш которому штык повредил легкое, вызвав таким образом чахотку. Врач и друг Хвалынцева-Холодец ухаживал за Бейгушем, стараясь понять его мотивы из-за которых он предал российскую армию и ушел к мятежникам. Анзельм знал, что его ждет только расстрел или виселица как предателя, поэтому не переживал за свою судьбу и ждал развязки.

Однажды, войдя к нему, Холодец застал его в глубоком и видимо тяжелом раздумьи над несколькими газетными листами. На приветливый вопрос, что с ним такое, больной молча подвинул к нему лежавший сверху лист и указал пальцем на заглавие одной статейки. Это был перевод известной брошюры Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. о "Польском вопросе".

Перекинув взор от газеты на Бейгуша, Холодец не без удивления заметил, что он не то что взволнован, а скорее потрясен чем-то нравственно.

— Бога ради, что с вами такое? Что за причина? — повторил он с участием.

— Вы не читали этого? — тихо проговорил Бейгуш.

— Брошюру Прудона? — слыхал, но не читал еще.

— Ну, так прочтите… Читайте вот эти строки… Вспомните, что я поляк, и тогда вы поймете что со мной…

Холодец наскоро стал пробегать глазами указанное место.

— Читайте громко, если можете, — попросил Бейгуш. Тот исполнил его желание.

"Польша идет наперекор всем соображениям, читал он, в то время как больной с напряженным вниманием следил своими большими, лихорадочно блещущими глазами за малейшим движением его лица, будто стараясь уловить и разгадать на нем отблеск сокровенной мысли. — Ее мнимая цивилизация в средние века, продолжал доктор, есть не более как восточная роскошь, ее литература — подражание латинистам; ее республика, с терминами, заимствованными у древнего Рима — лишь оперная декорация; ее набожность — отчаянное ханжество. Ничего искреннего, ничего прочного у этих чувственных натур, преданных всему неистовству страстей, всем побуждениям эгоизма, всем прихотям своей фантазии. Дворянские предрассудки доведены до ребячества, до безумия; отсутствие дисциплины возведено в требование чести; все понятия извращены, и вы видите поляков то лжероялистами, то лжеаристократами, то лжедемократами, то лжекатоликами, то лжепротестантами, то лжереволюционерами, как были они лжедворянами; они останутся верными только иезуитам".

— И это говорит человек, который для стольких из нашей молодежи был богом, оракулом, каждому слову которого мы веровали, от которого мы вправе были ждать сочувствия и одобрения! — с глубокою горечью проговорил Бейгуш, грустно качая головой.

— Но разве он говорит неправду? — пожал Холодец плечами.

— О, если бы неправду! — из глубины груди вздохнул больной; — тогда бы это не было так тяжело и горько… Читайте далее… Вот здесь читайте, — нервно указал он на другое место газеты.
"…Вы и теперь остаетесь дворянами, продолжал Холодец, вы и теперь, точно также как и прежде, хотите властвовать и распоряжаться другими… Вы хотите возродиться, но возродиться вне условий новейшей жизни. Восстановление вашей народности повлекло бы за собой в Польше, как вам очень хорошо известно, реакцию и усиление шляхетского элемента, который, придав другую форму зависимости крестьян, отсрочил бы на несколько веков создание польского народа; в России восстановление ваше повлекло бы заглушение в зародыше общественной свободы; в Венгрии — усиление мадьярской партии, подобно вам враждебной простому народу и национальностям; в Пруссии и Германии — поддержание старой феодальной партии, отвергаемой самими католиками; во Франции, Бельгии и повсюду — обеспечение торжества промышленного феодализма, царство жидов, бывшее первой причиной и основанием новейшего пауперизма; в католическом мире — укрепление клерикальной и иезуитской партии, которая в тягость всем религиозным душам. И все это клонилось бы к удовлетворению аристократизма, который заслужил свое падение и не умеет умереть. Или логика не играет в человеческих делах никакой роли, или таковы последствия, которые повлекло бы за собой восстановление Польши. Разве двадцать три миллиона крестьян, освобожденных русским государем, представляют нам подобную опасность? Я протестую против такой измены народному делу. По примеру ваших предков, я противопоставляю вам veto французского гражданина. Поляки! прошедшее, настоящее, будущее, свобода, прогресс, право, революция и договоры — все осуждает вас. Вам остается только покориться этому приговору. Колебаться было бы с вашей стороны недостойно. Припомните энергические слова, с которыми, по уверению Светония, обратился к Нерону римский солдат, когда этот гнусный император, совершивший столь ужасные преступления, не решался умереть: "Разве смерть такое несчастье?"
— "Разве смерть такое несчастье", — медленно и тихо повторил Бейгуш как бы про себя, прерывая минутное молчание. — И это все, что остается после стольких жертв, усилий и страданий!.. Боже мой, но неужели же мы не правы?!. Неужели не только мы, но и все наши прошлые века — одна преступная ошибка?!. Умирать с таким сознанием, ведь это ужасно!..

Такие сообщения пришедшие от Прудона с осуждением польского восстания как реакционного бунта "белых" в надежде вернуть свое всевластное правление омрачило разум офицера, он хотел выяснить, что есть справедливость?

Была ли справедливость в разделах Речи Посполитой? На что Холодец ответил:

Послушайте, — спокойно и раздумчиво начал Холодец, — Что касается вас и нас, что касается нашей многовековой борьбы, то тут, мне кажется, нет ни правых, ни виноватых. Вы правы по-своему и мы по-своему точно так же.

— Как так? — оживленно поднял голову Бейгуш, сверкнув своими лихорадочными глазами. — А три раздела, разве это не великое преступление восемнадцатого века?.. После этого прав и волк, зарезавший ягненка!

— Да, милый пациент мой, по-своему прав и волк, зарезавший ягненка. Вы привели пример, пожалуй, очень подходящий, с тою впрочем оговоркой, что вы не ягнята, да никогда ими и не были. Называйте это как хотите: великим ли преступлением восемнадцатого века или иначе как; отрицайте, пожалуй, нашу славянскую кровь, — пусть мы, по-вашему, тураны, — не все ли равно в сущности? Мы знаем что мы такое, и этого с нас довольно. Наша тяжба началась не вчера и не сегодня, она идет уже более десяти веков, и я никак не стану утверждать, что ныне мы положили конец ей. Кажись что да, а как знать! — быть может и нет. Известна вам Дарвиновская теория борьбы за существование?

 

Бейгуш вскоре умрет не дождавшись казни от чахотки, а его женушка Сусанна найдет себе нового супруга в лице кузена Малгоржана из первой книги.

Последний из Могикан

Оскару Авейде так и не удалось уговорить Константина Калиновского снять с себя диктатуру и примириться с Варшавским ржондом. Чувствуя, что пребывание в Вильне с каждым днем становится все рискованнее, Авейде под конец рад уже был согласиться на все условия диктатора, лишь бы только убраться поскорее из-под глаз Муравьева (передав тому печать комитета). Но бегство под сень Варшавы не удалось ему: при отъезде, Авейде был арестован на дебаркадере. Вскоре он даст показания против пойманных коллег, надеясь не выдать тех кто еще успеет убежать из этого Ада.

Меж тем диктатор Литвы до времени успевал еще кое-как стушевывать себя перед полицией, беспрестанно меняя в Вильне свои фамилии и квартиры. Из «подвластных» ему воеводств и поветов до него доходили самые плачевные донесения и вести: шайки то и дело бегали за Неман, с той единственной целью, чтобы пообедать после нескольких дней голодания; на предписание добыть оружие "для освежения", повятовый коммиссар доносил, что мог достать только три ружья, да и то с величайшим трудом; на предписание собирать новые подати для поддержки восстания, квестиры отвечали, что у помещиков опустели кошельки после Муравьевского десятипроцентного сбора. В кассе литовского ржонда, считавшей у себя рубли сотнями тысяч, оставалось только шесть тысяч всего-навсего. (Один только заграничный бюджет приходов, которые не могли быть скрыты, составляет 78,750,000 фр., из коих более 17-ти миллионов было внесено польскими патриотами одного лишь Северо-Западного края, а отчеты показали, что из польских пожертвований 51,605,080 фр. были расхищены разными ревнителями. А сколько украденных денег не попали еще в эти отчеты!.. (Отчет В. Ратч, стр. 237). При Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. уже давно была рассеяна последняя банда белых, а довудцы красных требовали денег на продовольствие. Калиновский приходил в отчаяние. Учрежденная Муравьевым сельская стража, которая в самом начале казалась диктатору весьма подручной вещью, если только удастся поднять крестьян на панов и м****ей, оказалась теперь гибельной для всех его начинаний. Доставка припасов, рассылка доверенных лиц, сборы, движение шаек, словом, вся революционная деятельность стала почти невозможной, благодаря сельской страже: повсюду — сущий, зоркий и подозрительный глаз озлобленного хлопа следил за малейшим проявлением этой деятельности и наконец довел-таки панов до сознания, что не русские, а поляки составляют «наядз» в Западном крае.

Поздней осенью 1863 года шаек уже не существовало, только кое-какие жалкие остатки, по несколько человек, бродили еще в жмудских и самогитских лесах, грабя и воруя у одиноких лесных «кутников», ради дневного пропитания. Теперь уже не нужно было посылать на поиски за ними ни военных отрядов, ни даже летучих команд. Эти последние были заменены сборами охотников из крестьян, с придачей им по нескольку солдат или казаков. Действия подобных охотников против бродяг обратились положительно в нечто вроде облав на дикого зверя. А между тем в бумагах, которые удавалось захватывать у таких повстанцев, все еще попадались заготовленные рапорты и реляции фантастических довудцев о новых победах над русскими войсками, об отличном революционном настроении народа, и все это не иначе как за нумером и печатью, и все это, по старой памяти, предназначалось для заграничной прессы, ради мороченья европейской публики. Зимой были пойманы последние два довудца, ксендз Мацкевич (Робак) и Червинский, которые за множество неслыханных изуверств, совершенных ими, поплатились виселицей.

Калиновский окончательно потерял голову. Постепенно лишившись всех своих помощников, он все-таки не мог оставить Вильны и продолжал считать ее стратегическим ключом своей диктаторской позиции. Решаясь, что называется, идти напролом, добиваться немедленно нового восстания во что бы то ни стало, вопреки очевидной действительности и здравому смыслу, он силился возобновить организацию по губерниям и завести с ней хоть какие-нибудь сношения. Это было теперь уже не дело, а скорее одна только безумная мечта мономана, фанатика революционной идеи. И тем не менее, нашлось-таки несколько женщин и ксендзов, которые не задумались подать диктатору руку и возмечтать вместе с ним о возрождении и продлении восстания. Нашлись и обязательные евреи, чтобы за деньги служить ему почтальонами и, с помощью своей собственной еврейской послуги, предохранять его от опасности, всячески пронюхивая и заблаговременно извещая о ней диктатора. Но увы! шесть тысяч, остававшиеся еще в распоряжении Калиновского, скоро совсем уже иссякли, благодаря еврейским послугам, и он остался, наконец, один-одинешенек, без друзей и евреев, без гроша денег и без куска хлеба со своим лишь фантастическим титулом диктатора Литвы да все с одной и той же неугомонной и горячечной идеей… Напоследок, один только ксендз-бернардин да две добрые патриотки были единственными личностями в Вильне, которые знали кое-что о существовании Калиновского, да и то потому лишь, что в одно из трех мест поочередно являлся он для ночлега.

Вся польская организация была уже раскрыта, весь заговор распутан, вся деятельность диктатора Литвы обнаружилась для правительства самым ясным и положительным образом, а меж тем сам диктатор все-таки продолжал скрываться, словно бы для этого правительства он был покрыт сказочной шапкой-невидимкой. Его выдали сами же поляки (Витольд Парфиянович, комисар Могилевской области за сдачу Калиновского ему дадут амнистию) и, что замечательнее всего, выдали в то уже время, когда он был нищ, убог и совершенно безвреден. Из губерний неоднократно приходили от них указания на квартиры, куда он являлся для приема донесений и отдачи распоряжений своих; но пока в его кармане оставался последний рубль, евреи не переставали служить ему и предупредительно спасать от угрожавшего ареста. С последним рублем прекратилась и их последняя послуга. Тогда-то один из членов подпольной губернской организации, знавший у кого именно скрывается в Вильне диктатор, указал на него следственной комиссии, и таким образом, в конце января 1864 года, Калиновский был арестован. Последний из могикан, он представлял собою последнее знамя мятежа. Во время его кипучей деятельности и даже после ареста, между низменным виленским населением, равно как и на Жмуди, долгое время бродили темные слухи, что где-то, мол, в Вильне проживает "Круль Литвы", который хочет "адхилиться от поляков" и завести "свое властне крулевство".

7-го марта 1864 года Вильна была свидетельницей последней политической казни. Утром, при грохоте барабанов под эскортом жандармов и пехотного конвоя, по городу везли на виселицу осужденного. Он был бледен, но совершенно спокоен.

Хвалынцев, случайно проезжая в это самое время по улице и будучи остановлен процессией, шедшей навстречу, спросил у одного из эскортировавших офицеров, кого это будут вешать?

— Константина Калиновского, диктатора Литвы, — было ему ответом.

Он вскинул взгляд на бледную фигурку, сидевшую на высокой колеснице, и вздрогнув сам побледнел невольно.

В осужденном диктаторе он узнал Василия Свитку.

Мог ли он думать, что этот невзрачный скромный и серенький на вид человечек будет играть такую роль в польском восстании!.. Но теперь ему ясно вспомнилось, как этот самый человечек, два года назад, в скверном нумере жидовской гостиницы в Гродне, экзальтированно предлагал ему братски разделить с собой либо громкую славу и счастливую будущность при осуществлении великой идеи, либо за ту же самую идею веревку гицеля на эшафоте. Он знал заранее куда идет и что его ожидает… Не потому ли и умер он с такой твердостью и спокойствием, как могут умирать только глубоко убежденные люди…

Тот спокойно принял свою судьбу, во время последнего оглашения приговора после слов «дворянина Калиновского приговорить…» выкрикнул: «У нас нет дворян, у нас все равны! Последние мгновения он лихорадочно вглядывался в толпу собравшихся людей, наверно надеясь увидеть товарищей которые хотели увидеть последние мгновения красного диктатора Литвы....

[Redbell 2,353]

Неоднозначные итоги и беларуское "дзякуймо"

Девушка Калиновского "Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое.  узнав, что ее любимый Константы был казнен в Вильно надеялась добраться и убить Муравьева, но время делает свое и вскоре она вышла замуж за русского чиновника Кулакова. Не забывая о своем польском патриотизме, она держит в нитях интриг своего супруга, как Хвалынцева держала Маржецкая и готовит из своих детей будущих защитников ойчизны. С реальностью это конечно никак не сходиться, но автор хотел передать роль польских женщин в этих событиях.

Полояров решил не только сыграть роль ушлого либерального чиновника в Северо-Западном крае, но вступил в сговор с паном Котырло чтобы опять одурачить крестьян-попытка закончилась скандалом, где вскрылись коррупционные схемы по разделу земли для крестьян. Администрация Муравьева не решилась на суд, а только прогнала с должности Полоярова, тот в обиде вернувшись в Петербург метаясь между разными издательствами стали источником критики всей Виленской администрации, где уверял что удален из Края "за распространение социализма между крестьянами", цитируя эту якобы официальную фразу не иначе как с едкой иронией.

— А вы в самом деле распространяли? — вопрошали его иные.

— Я был только верен самому себе, — серьезно и веско ответствовал Полояров, — "понимай, дескать, как хочешь", и засим далее уже следовала красноречивая фигура умолчания.

Вскоре после этого в умеренно-либеральной и умеренно полякующей газете г. Цемша появился ряд ядовитых «статей», в которых под прозрачным флером изобличалась и порицалась виленская администрация.

— Я отомстил за себя, — многозначительно замечал Ардальон своим приятелям, когда те хвалили ему эти статьи, "исполненные такого благородного сочувствия к цивилизованной и угнетенной нации".

В настоящее время уже не одна виленская администрация, а все, решительно все без разбора служит предметом его угрюмого порицания. Теперь у него уж нет более подразделения людей на мы и подлецы, — теперь у Ардальона Полоярова уже весь свет без исключения обратился в подлецов, и даже самих нигилистов в снисходительные минуты называет он не иначе как мерзавцами. Ходит он каким-то маньяком промеж живых людей, болтается мрачно и здесь, и там, и кто бы ни говорил ему, он только ворчит про себя сквозь зубы: "Знаем, мол, знаем подлецы!.. мерзавцы!" так что, наконец даже и сами приятели Ардальона Полоярова не могут определить с точностью — исключает ли он из числа подлецов свою собственную особу. Из всех идей, волновавших его некогда, одна только глубоким гвоздем засела в его голову и, обратись в некоторую манию, вероятно, не покинет этой головы уже до конца дней злосчастного Ардальона. При воспоминании о ней, он оживляется и еще более начинает злобствовать.

Что же за идея такая и что за воспоминание? Увы!.. Эта идея о том, что он в свое время мог бы целый капитал иметь — "шутка ль сказать, двадцать пять тысяч!" — Капитал! громадный капитал и… всем пренебрег, от всего сам добровольно отказался.

Раздел помещичьих земель на вольготных условий для беларуских крестьян стал настоящим подарком, здесь Хвалынцев увидел занимательную картину, когда участвовал в разделе земель пана Котырло:

Пан Котырло выказал при этом даже замечательную уступчивость в пользу своих бывших «подданных». При заключении этой сделки, кроме членов, пана и сельской «громады», находилось еще и несколько ближайших соседей-помещиков. Наконец, когда все дело было завершено благополучным образом, председатель комиссии обратился к «громаде» с несколькими словами.

— Что ж, братцы, — сказал он, — ваш пан, как видите, разверстался с вами по чести и без спору, вы получили вдосталь всего: и земли и угодий. Ведь надо и поблагодарить его за это? Как вы думаете?

— А вже ж! Як нада, дак нада! — отозвались в громаде.

И вслед за тем из среды крестьян вышел один человек преклонного возраста, который был очевидно побойчее прочих. Выступя вперед и сняв свою шапку, он низенько поклонился пану и окружавшим его помещикам.

— Дзякуймо, пане, — заговорил он при этом, — та и вам паночки здякуймо, што вы зрабили, тоё вашо повстанье! Во каб вы его не зрабили, тоб нам и по век такого ужитку та щастя не бачици.

Да-да, без этого восстания крестьяне бы только дырку от бублика получили, а администрация Муравьева зная о возможностях пропаганды из "Мужицкой правы" решили раздать землицы чтобы иметь императорскую опору в лице тех, кого Калиновский и красный ржонд хотел увидеть будущих солдат для своих революционных идей.

Философ Подхлютин, выкупивший конфискованное имение у поляков через некоторое время нашел идею нахождение в Северо-западном крае скучной, а поэтому сдал его в аренду евреям и сам уехал в Казань. Крестовский так показывает провал на создание базы в Беларуси русского дворянства заканчивая такой фразой: в этом случае не он был первый, не он и последний… Но как бы то ни было, а дело русского землевладения в Западном крае можно, кажется, считать делом неудавшимся, и вина в этом никак не на стороне правительства.
 
Зато пан Котырло сидит себе смирно и тихо, "при своих пенатах", умеренно плачется на тугие времена, подчас уверяет даже, будто в Крае никакого такого повстанья вовсе и не бывало, что паны сидели себе смирно в своих имениях, а по Краю гуляли шайки каких-то лайдаков-разбойников, что «двораньство» всегда было "наивернопреданнейшей подпорой Цару и ойтечеству", а теперь, вследствие черной интриги Каткова, «одклеветано» и за все, про все сделалось невинной жертвой, тогда как с этим добрым и верным «двораньством» давно бы надлежало помыслить о полном "примиренью и забвенью".В этом случае не он был первый, не он и последний… Но как бы то ни было, а дело русского землевладения в Западном крае можно, кажется, считать делом неудавшимся, и вина в этом никак не на стороне правительства.

Маржецкая вернулась к своей роскошной жизни, не вспоминая об участии в мятеже да и Хвалынцев ее не раскрыл. Вернулся муженек из ссылки в Сибирь и на этом хорошо. Польское дворянство все активнее взаимодействовало с еврейством, особенно с его кошельковой часть издавая либеральные газетенки в надежде что когда-нибудь наступит час.
Отель Ламбера и польская миграция пытались устроить какую-то акцию в 1872 в Северо-Западном крае, но случилась Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , а потом и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , где с Наполеоном III закончились и амбиции о новых порывах белого лагеря. Пока в Парижской коммуне два красных из лагеря Калиновского устроили разнос Наполеоновскому правительству и наверно вспоминая как-то кто прихватила кассу и свалил за границу, рассказывая сказки о "великих победах польских дворян над Москалями", это-Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. (один из соавторов Мужицкой правды) и Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы увидеть скрытое содержимое. , где-то сбоку замоячил Маркс!
 

Суждено ли длиться еще и еще этой "борьбе за существование" между двумя силами? Сознает ли, наконец, одна из них неизбежную дилемму, которая с беспощадной логикой говорит ей: "либо исчезай с лица земли, бесследно растворяясь в культурном германском начале, либо сливайся с русским народом, чтобы возродиться как народ в могучем славянстве". Признает ли польская интеллигенция прямо и честно этот единственно возможный для нее выход, или же, оставаясь верной своим традициям, ничему не научась и ничего не умея забыть, попытается вновь разразиться еще одним кровавым пуфом"?

Как знать! — Это покажет будущее, которое, быть может, наступит и гораздо ранее, чем можно, по-видимому, ожидать его.

1874